Князь Барбашин
Шрифт:
Стамбульский торг поразил Никитку до самых глубин его юной души. Разноликая, шумная толпа запрудила всё огромное пространство, и при этом бурливая людская волна умудрялась переливаться через край площади и растекаться по узким прибазарным улочкам, где так же шла торговля, и стоял просто дикий шум. Ступив на край этого Вавилона, парень поти сразу же замер возле лавки, заглядевшись на дивные морские раковины, тонко отделанные позолотой. Но дядька быстро вернул его в чувство, ведь они прибыли сюда не любоваться, а продавать и покупать.
Зато именно тут Никитка и узнал, что везли в тех странных мешках. Алатырь-камень – вот что привезли складники в столицу одной из богатейших империй мира. И не прогадали. Янтарь был куплен даже раньше, чем раскупили такой ходовой в этом жарком климате товар, как меха. Причём шкуры более дорогой чернобурой лисицы расхватали даже быстрее, чем более доступной по цене куницы. Не меньшим спросом пользовался на местном рынке
На обратный путь Чертил закупил несколько тюков бурского бархата. Эта затканная золотом и серебром ткань со своим геометризованным растительным орнаментом была очень декоративна и пользовалась на Руси большим спросом. Из неё шили праздничные одежды, её употребляли для убранства хором и изготовления покрывал, чепраков и сёдел.
Так же купили несколько тюков хлопка, который на Руси употребляли в качестве тёплой подкладки для одежды и одеял, и, разумеется, самых разных специй. Ещё прикупили несколько голов сахара, ведь Порта была в это время самым главным поставщиком этого продукта в окружающие её страны, включая и Западную Европу. Не забыли закупить и несколько мешков риса, который пользовался неплохим спросом у лекарей, и кофе (для князя и его гостей). Ну и краску, чья цена так поразила молодого княжича лет десять назад, тоже не забыли. В общем, неплохо расторговались купцы-складники, теперь оставалось лишь в целости и сохранности добраться до родного дома. А то глухие слухи про заварушку в Крыму как-то не способствовали купеческому спокойствию.
Овла встретила своего наместника шумом одной большой стройки. Строился порт, строились кварталы нового города, строился замок. И везде нужны были люди и материалы. Многое привёз с собой наместник на сопровождавших его кораблях, но многого ещё не хватало. И самое главное – нехватало денег.
Да, государь выделил кое-какую сумму, но её, мягко говоря, хватило лишь на крепость и несколько строений впридачу. А на остальное у тебя наместник пятилетняя льгота по налогам. Ну и мысли кое-какие. Тут ведь недалече скоро такая драка начнётся, что не попытаться на ней заработать просто грешно. Если будущий шведский король позволил себе разграбить Фалун с его медными приисками, который для казны являлся одним из столпов, то почему бы, э, "датским наёмникам" не разграбить Евле, где эту медь готовят к транспортировке? Или вон Або уже полностью оправилось от раззорения, что устроили датчане в 11 году. Почему бы "шведам" не напомнить подлым датчанам, чьи это города? Ну, или ещё как поправить свои делишки за счёт воюющих сторон. В общем, тут было над чем поразмыслить молодому наместнику, но сначала хотелось просто увидеться с семьёй, от которой был оторван столько месяцев…
Первая ночь прошла предсказуемо бессонно от жарких объятий и сдавленных стонов жены. А поутру, проведя по его щеке прохладными пальчиками, Варя ткнулась лицом в грудь и пожаловалась:
– Совсем всю измял, медведь.
И Андрей, улыбнувшись, обнял жену, наслаждаясь мгновениями домашнего уюта, и понимая, что это ненадолго и скоро вновь придётся куда-то бежать, рвать жилы и что-то делать. И тут же крамольная мысль – "а оно тебе надо?" – холодной змейкой проползла через разум, испугав самого попаданца. Он ведь уже проходил такое в иной жизни: стоит раз дать послабление и вернуться назад будет очень трудно. Особенно ему, ведь по натуре он был достаточно ленив, почему и старался не бросать начатое дело на полпути, зная, что потом к нему вряд-ли вернётся. За что окружающие, что самое смешное, считали его трудоголиком. И всё же они ещё некоторе время просто лежали, обнявшись, и наслаждаясь обществом друг друга, пока домашние хлопоты не заставили Варю выпорхнуть сначала из объятий, а потом и из спальни. Вздохнув, Андрей развалился на постели, решив, что один день роли не сыграет. В конце концов, и господь про выходные не забывал, так что ему уж точно можно.
Но больше одного дня понежиться в безделье не получилось. Дела провинции требовали его присутствия.
Однако первым его посетил Бажен, всё так же исполнявший роль городового приказчика, хотя за последний год испомещённых дворян в округе значительно прибавилось. Но занимать ответственную должность в строящемся городе никто из них не пожелал, что, впрочем, Андрею было только на руку. Тут ведь не просто сабелькой махать нужно было или бумаги подмахивать, тут, прежде всего, нужно было вопросы решать. И Бажен, судя по отчётным документам, да и просто тому, что городок явно разрастался, с этим делом справлялся неплохо, хотя, по его словам, в городе было всё не так хорошо. И главной бедой, вставшей перед ним, было снабжение. По речному пути полноценно снабжать пока что не получалось, потому что слишком уж хорошо порезвились на нём поместные, уничтожив не столько людей, сколько инфраструктуру, и теперь каждый
пуд груза поставлялся с большими трудностями. Конечно, восстановление его шло достаточно быстро и велось сразу с двух сторон, от Овлы и от Озёрска, но до полноценного использования было всё-же ещё далеко. А Овле своего хлеба не хватало, хотя окрестная земля и родила неплохо, но беда в том, что рабочих рук было весьма мало, а большинство местных самоедов к хлебопашеству были непривычны, правда, стабильно снабжая горожан мясом и рыбой. А потому зерно перед прибытием каравана горожанам пришлось поэкономить.Но Андрей, и сам знавший узкие места своего наместничества, решительно прервал этот поток из переплетённых жалоб и славословий, сообщив, что этот вопрос уже решён и в ближайшее время земли по Овле-реке будут заселены крестьянами довольно густо. Ведь только с ним для этих целей прибыло почти две сотни семей.
– А остальные? – удивился Бажен, собственными глазами видевший, что на кораблях прибыло куда больше народа.
– А остальные будут селиться в других местах, – усмехнулся князь. – Мне ведь не только Овлу поднимать надобно.
Разобравшись с делами города, он занялся инспекцией многочисленных строек, начав с таможенной избы и мерных весов. По здравому рассуждению, государь отменил-таки для тех овловских купцов, кто собирался плыть в немцы, обязательное захождение в Ивангород и отныне взимание с них положенных пошлин будет проводиться прямо в Овле местными дьяками, контроль над которыми был возложен, разумеется, на наместника. Старший таможенный дьяк – Пятой Волк – прибыл в город вместе с княжеским караваном, так что на изучение нового подчинённого у Андрея было достаточно времени. Как, впрочем, и у дьяка – приглядеться к новому начальнику. Само же строительство шло сноровисто и ладком, не то, что строительство собора, инспирированного овловским епископом.
Отец Варсонофий, занявший эту должность, был человеком своеобразным, но при этом достаточно умным и начитанным. Коротконогий толстячок, на тучном лице которого пушистая и окладистая борода скрывала тонкие губы, он непроизвольно вызывал у Андрея ассоциацию с суровым дедом, возможно, из-за пристального взгляда блеклых глаз из-под седых, кустистых бровей. Своё служение новоиспечённый епископ начинал в пермских лесах и прославился тем, что не только нёс пермякам свет истинной веры, но ещё и изучал языки тех народов, среди которых проповедовал. Вот только в развернувшейся церковной борьбе он поставил на иосифлян и после Собора 1518 года, наблюдая, как одного за другим его былых соратников отстраняют от власти, ссылая в дальние монастыри, не ждал для себя ничего хорошего. И уж тем более вовсе не гадал примерить наряд епископа. Однако митрополит имел на него свои виды. Так что, едва образовав новую епископию, он тут же рукоположил отца Варсонофия возглавить её, чем разом решал несколько задач. Во-первых, удовлетворял пожелание молодого наместника прислать грамотного специалиста, которому не нужен меч для крещения инородцев. Во-вторых, показывал, что не сводит ни с кем счёты, а лишь раздаёт каждому по делам его: кого в холодную келью, а кого и в епископы. Ну и, в-третьих, пытался тем самым перетянуть на свою сторону Варсонофия, уже успевшего хорошо зарекомендовать себя и как проповедник, и как администратор. Возможно, у московских старцев были и ещё какие резоны, но Андрею за глаза хватало и этих трёх. Потому что епископ Варсонофий, при всех своих положительных качествах, был в общении отнюдь не белый и пушистый, особенно если вопрос касался дел Церкви.
Вот и тут, узнав, что князь собирается перенести город на другой берег, он сразу же потребовал построить и новый собор, достойный епископской службы. Причём самым достойным вариантом считал только каменное строение. И его ничуть не смущало, что у князя и без его собора голова от проблем раскалывается. Мы призваны принести местным язычникам свет истинной православной веры, невзирая на все невзгоды и преграды, говорил он, и любой язычник, попавший в главный храм наместничества, должен быть поражён красотой и фундаментальностью новой веры. Тем более католики ведь смогли построить в этих землях свои каменные кирхи, а чем же православные хуже?
В общем, своего он добился, тем более что и князь вовсе не собирался отказывать в его просьбе, прекрасно понимая, что город без церкви в это время не город. Да и против каменного строения он тоже ничего не имел, кроме одного – лишние проблемы на его голову! Ведь древоделей на Руси было много, а вот мастеров каменных дел значительно меньше. А лично ему овловская крепость была куда важнее какого-то собора. Однако и епископ тоже оказался не прост и сумел добиться того, что основное финансирование этого строительства брали на себя церковь и купцы, которых за прошедший год в Овле значительно прибавилось. Он же организовал и приезд мастеров, понимая, что крепость тому куда нужнее, но взамен выпросив у наместника отдельные ловли для церкви. И всё одно умелых рук сильно не хватало, и собор строился довольно медленно, что вызывало у церковного деятеля некоторое раздражение.