Клад
Шрифт:
В комиссию ввели и секретаря партийной организации объединения Крылова. Две вакансии было решено оставить для представителей Министерства геологии и республиканского института.
Актаев не ограничился составом комиссии. На нынешнем же совещании он хотел определить для нее и председателя. Неожиданно для Кали Наримановича он предложил возглавить комиссию ему, Жаксыбекову. Объяснил это просто:
— Ради вас стараемся, Кали Нариманович… Вы первый забили тревогу.
«Ну вот и напросился! — подумал Жаксыбеков. — Мало мне забот! А будет ли от этих словесных баталий толк для Актаса?»
— Давайте считать, что на сегодняшний день пришли к такому вот согласию, — заключил Актаев.
Кали Нариманович от природы был медлительным. Он оказался последним на выходе. Вероятно, этим воспользовался секретарь. Он взял главу комиссии под локоток, задерживая в
Оба, уставшие от долгого и трудного совещания, сидели теперь напротив друг друга; Жаксыбекову показалось, что новый секретарь нуждается в небольшой разрядке от затянувшегося разговора в его кабинете. Распахнул папку и положил рисунок на стол.
— Акимовское художество, — пояснил он. — В образе лисы — Кудайбергенов, беркут — я…
— Интересно! А где же охотник? Что-то его не видно.
Жаксыбеков знал, кто во всей этой истории противник лисьих повадок в людях, но постеснялся назвать фамилию хозяина кабинета.
— Об этом надо спросить Акимова.
— Рисуночек со смыслом! — согласился Актаев. Подержал листок в руке, будто соображая, вернуть или оставить на память. И вдруг — оставил. Положил в красную папку, сразу забыв об экспромте.
— Мы ведь из одного институтского потока с Кудайбергеновым, — будто оправдываясь за рисунок, объясняя критический наскок на «лису» со стороны Акимова, сказал Кали Нариманович. — Как человек он добрый, руководитель, можно сказать, свирепый… И хитер, как лиса!
— Разве вы один вуз кончали?
— Потому и нет согласия между нами с давних лет! У каждого свой характер.
На том их воспоминания о студенческих годах и закончились.
— На последней конференции, — начал деловым тоном Актаев, — я вам аплодировал, Кали Нариманович. Как говорят, был молод, был наивен… Позже мне разъяснили и то, о чем примерно рассказывает принесенный вами рисунок. Люди, знающие вас обоих давно, мне говорили: Жаксыбеков разносил генерального директора геологов из чувства личной вражды между ними. А вражда на почве зависти: мол, ровесники, даже учились в одном потоке, а славы побольше досталось Кудайбергенову… Подождите возражать! Может, я и сам не верю этой версии. В конце концов, суть не в вашем соперничестве, любить или не любить друг друга вам не прикажешь. А вот спросить о деле — мое право и обязанность.
— Выслушайте просьбу, Ахмет Актаевич! — взмолился Жаксыбеков.
— После, — прервал секретарь. — Работаете вы хорошо! В этом секрет моего доверия. Можно дальше? А дальше только одно: соберите все свои добрые силы, а их больше в вас, чем злых, и на время работы комиссии спрячьте эмоции подальше. Доверьтесь только рассудку, опирайтесь, и смело, на нашу партийную логику. Помните: все мы служим народу, а народ занят делом. С утра до ночи. Ради выигрыша во времени иногда с чертом на контакт идем — разве не замечали?
— Ильясу служить? — воскликнул Кали Нариманович, защищаясь рукой, словно от удара.
— Нет, истине, — сказал Актаев. — Истине! За нею кроется судьба рудного края — оставаться ему с многотысячным людом опорой страны или кануть в Лету… Между прочим, кануть вместе со всеми благими намерениями. Вот что такое ваша комиссия! Отсюда делайте вывод: почему обком предложил вам лично возглавить рабочий орган? Надеюсь, ясна задача?
— Ясна, — проговорил Жаксыбеков, смущенный. Он чувствовал себя уличенным в нехорошем. Только что высказанные Кали Наримановичем суждения о своем сокурснике по институту, подкрепленные рисунком Акимова, показались ему самому мелкими, ничтожными. — Буду стараться, смогу, наверное… Подскажут другие товарищи. А что касается стиля на всех участках, во всех экспедициях, посмотрим, начиная с себя!
— Именно с себя и начинайте. Вам еще долго держать руль. Желаю успехов!
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
1
Озипа Акташева родилась в ауле. Она приехала в горняцкий город с трепетным желанием стать сестрой милосердия, окончив медицинское училище. Девушке нравились люди в белых халатах. И кто знает, может, она с ее деревенским прилежанием стала бы прекрасной медсестрой, если бы повстречался на пути участливый человек, способный оценить действительное стремление беспорочной души к прекрасному. Однако на пороге самостоятельной жизни провинциалке не повезло. Она сделала двадцать одну грамматическую ошибку в диктанте, чем сама себе преградила дальнейшее продвижение в медицину. За время подготовки к экзаменам, пока жила в общежитии, юная аульчанка вспоминала
и о других профессиях. Возвращаться к родителям она не хотела.Мама девушки, народившая Озипе еще пять сестер и двух братьев, не могла напастись для такой оравы покупной одежды. В доме их была старенькая ножная машинка «зингер», при помощи которой и благодаря искусству матери сестренки Озипы всегда ходили в свеженьких ситцевых платьях. Любая из них знала, с какой стороны вдеть нитку в иглу. Сначала Озипа шила обновки куклам, затем младшим сестрам. Да так увлекалась подчас, что сама себе дивилась: откуда что берется. Потерпев крах на экзамене, девушка всплакнула в утеху себе и тут же подалась на швейную фабрику. Через три месяца перешла с ученической оплаты на самостоятельный заработок. А через полгода фотография курносой скуластенькой девчонки красовалась на Доске почета рядом с портретами ветеранов.
Ей доверяли сложные операции, требующие расторопности и смекалки. Аульчанка и дружила-то как-то все больше с женщинами старшего возраста, перенимая от них порой совсем ненужную ей житейскую мудрость. Среди новых подруг Озипы были честные, скромные домохозяйки, хранительницы семейного очага. Попадались настоящие пройдохи, побывавшие несколько раз замужем и не жалевшие о своем одиночестве.
Шили бессемейные в общежитии на краю города. Нелишне отметить: жили незатейливо и дружно, можно сказать, своей рабочей семьей, пока за порядком присматривала строгая комендантша, ветеран войны Анна Степановна. Благодаря непреклонности бывшего фронтового снайпера и кавалера двух наград, общежитие содержалось чистым и уютным, с ковриками возле коек и узорными занавесками на окнах. На этажах имелись кухня, душевая и даже ванная. Озипа, когда ее поселили в просторную комнату, где уже нашли себе пристанище три девушки ее возраста, была в восторге от вазы с цветами на столе и расшитой, ослепительной белизны скатерти. Жаль только, что новые ее подружки по общежитию не знали казахского языка, а Озипа, как мы уже заметили, была не в ладах с русским. Но вскоре и этот барьер был преодолен, дочь скотоводов к концу года бойко разговаривала по-русски, правда, путаясь в падежах. Постепенно степнячка настолько привыкла к городу, что не могла себе представить, почему она под различными предлогами не сбежала из аула раньше, мучилась на грязной и тяжелой работе до шестнадцати, когда другие девушки давно отыскали себе иной путь, более соответствующий женскому призванию.
Еще одним нынешним достижением Озипы, по сравнению с деревенской жизнью, было то, что девушка имела теперь собственные деньги. Она могла их расходовать, не советуясь ни с кем. По две-три десятки в месяц отсылала матери, на остальные питалась и делала себе необходимые покупки. Немудрено, что при таком комфорте, добытом собственными руками, девушка больше не пыталась превратиться в студентку, хотя иногда почитывала учебники, стремясь залатать прорехи учения в сельской школе.
Озипа прислушивалась к разговорам о зарплате и очень боялась снова попасть в полосу, когда человек вынужден, подобно ее родителям, вечно складывать копейку к копейке… Натура у девушки, выросшей среди убранства гор и лугового разнотравья, была в немалой степени художественной. Озипу влекло к выдумке, конструированию моделей на обретенном поприще. На втором году работы в ателье она могла не только скроить, но и ладно пошить платье для самой капризной городской модницы. У нее уже была своя клиентура. Девушка отдавалась избранному занятию с профессиональным азартом, самозабвенно. Так в укреплении навыков новой профессии промелькнули три года девичьей жизни. Озипа стала настоящей горожанкой. Без танцев и кино, без мороженого в кафе, а по праздникам без бутылки шампанского она не мыслила себя. Как любая из ровесниц, она уже подумывала об устройстве личной жизни.
Надо же было такому случиться: в пору девических грез, когда сердце раскрылось для любви, в душу ей запал именно Науканбек. Познакомились они в ситуации, когда эта встреча была просто неизбежной и более желательной для девушки, а не для парня. Другие назвали бы условия их сближения экстремальными.
Приближался вечер, солнце скрылось. С гор наплывала густая мгла. Сумерки в Актасе наступают почти тотчас, едва дневное светило коснется гребня гор. Уличные фонари еще не включены, а сутемень спеша охватывает квартал за кварталом. Силуэты белостенных домов Актаса приобретают очертания айсбергов, выплывающих из неясных далей. Улицы кажутся нарочито притемненными, будто перед тобою некий марсианский пейзаж. От каждого дома веет холодом, неуютом. Поскорее бы проходило это знобкое для девичьей души время!