Шрифт:
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Солнце показалось тотчас, едва лайнер сделал некрутой разворот, набирая высоту над аэродромом аль-Джезаир[1]. Поглядев в мутноватое стекло бокового окошка, пассажир увидел внизу купы береговой растительности и почти белую от выгоревшего песка полоску суши, резко отчерченную голубоватой линией воды. Матово-блеклый песок и море — это было последнее, что он увидел в оставленной навсегда им стране.
Взглянул на часы: стрелка чуть перевалила за четыре. Из дому он выехал в начале второго. Это по-местному. «А сколько же у нас?» Пассажир привыкал мыслить полузабытыми категориями разных широт.
Казыбек успел за годы разлуки
Перевел стрелки. Сначала на три деления, потом, подумав, прибавил еще столько же.
В последнее время Казыбек все чаще улавливал в своем теле усталость. Приметы старения? Вроде бы рановато. Как ни странно, ощущение тяжести в плечах и на сердце возникало в те минуты, когда он задумывался о доме. Угнетала вина перед родными за слишком затянувшуюся разлуку. Глубоко вздохнув, воздушный путник откинулся на спинку кресла, смежил веки. И если бы рядом сидел внимательный человек, он непременно заметил бы, как шевелятся у его попутчика губы: «Неужели и вправду я скоро буду дома? И могу с уверенностью сказать, что пережитое больше не повторится?.. Сгинь, чужбина, с моих глаз навсегда! Пусть остаются позади изнурительный полуденный зной, душные полубессонные ночи, немереная работа в подземелье!.. Какое блаженство сознавать, что я одолел все это, превозмог, нашел в себе силы выстоять!»
Самолет, взявший курс на северо-восток, быстро набирал высоту, будто стремился поскорее удалиться от неласковой для Казыбека земли. Пассажиры прильнули к иллюминаторам, отыскивая среди необозримой синевы редкие барашки вспененных волн. Большое светило, багровое спросонья, медленно покидало зыблющееся лоно воды и протягивало оранжевые нити лучей навстречу самолету.
Суматоха последних суток, докучливая беготня, связанная с отъездом, когда уже определились день, рейс и час отлета, заполнение бумаг в посольстве и «Сонареме»[2], геологический отчет за три года, передача незавершенных дел сменщику, прибывшему из Союза… Все эти хлопоты принудили инженера забыть о сне и покое. За день не выпало и минуты, чтобы хлебнуть глоток кофе…
Сейчас вспоминался в зеленом обрамлении садов далекий покамест город Алма-Ата. Там его ждут жена Меруерт, сын Назкен и дочери-близнецы: Айман и Шолпан. Длинноногие и шумливые непоседы… Перед встречей с отцом, а Казыбек нередко отлучался из дому и прежде, они не усидят на месте, носятся по комнате наперегонки, пока наконец раздастся знакомый звонок в дверь.
«Почтальон и сегодня самый желанный гость в квартире, — думал Казыбек. — Только от него ждут домочадцы заветной весточки».
Со скоростью звука несется самолет, но мысли путешественника опережают крылатую машину. Человеку с такой мечтательной натурой, как наш пассажир, не представляло большого труда перенестись воображением и в столицу республики, и в родной аул, спрятавшийся далеко за хребтами Джунгарии. Путь на легковушке туда занимает почти сутки. В тех местах свои горы, название им — Тарбагатай. Цепь небольших вершин, простирающаяся до южной границы… Отчий край, затуманенная далью годов и таинством поверий колыбель предков.
Казыбек глубоко вздохнул. Вспомнив поименно близких людей у родного очага, он принялся восстанавливать в памяти их лица. Отец с матерью! Вот уж перед кем в неоплатном долгу кочующий по свету непутевый их отпрыск! Отдалившиеся радости детства под родной крышей — чем их измерить, чем оплатить? «До чего же мил очаг, пахнущий дымком подсохшего курая и выветрившегося на прогорклых ветрах кизяка!.. Родной очаг, родной очаг! Как вольно дышится в нем!» — шептали губы Казыбека. Мысли об этом сами слагались в начало какой-то песни… Впрочем, это были не его слова. Они пришли на ум, едва вспомнил о доме. Поэт древности Жиренше подарил их всем путникам земли еще в те времена, когда люди не имели привычки отбиваться так далеко от дома.
Пробужденная память подсказала Казыбеку еще одно изреченье древних: «Чем быть султаном на чужбине, лучше невольником в родном краю». Ясное дело: от таких понятий, как раб, невольник,
теперешние казахи отошли и плохо представляют себе их значение. Но если бы над странствующим геологом подшутил вдруг случай и предложил выбор, Казыбек в любом положении предпочел бы землю своего детства с ее немалыми трудностями, чем чужбину. Земля отцов и скромные возможности ее куда приятнее самых щедрых благ вдалеке. Даже в такой экзотической стране, как Алжир. С травинкой горной и с ручейком звонким дома можно вдоволь наговориться в тяжкую минуту. Они обласкают душу неповторимыми запахами и напевным журчанием струй. Рядом с близкими никакие беды не страшны. Голая земля кажется тебе постелью мягче пуха. Добрые взгляды вокруг, прикосновение материнской руки… Что может быть желаннее?Внезапно ожил репродуктор, на табло вспыхнул свет. Заговорила бортпроводница:
— Прослушайте краткую информацию о нашем полете…
Пассажир, в воображении давно прилетевший в Алма-Ату и прогуливающийся по яблоневому саду возле своего дома, вздрогнул, услышав в салоне певучий голосок. Привстал, расправил плечи.
Казыбек уловил себя на желании, чтобы девушка говорила долго, о чем-нибудь, лишь бы ее голос не оборвался на бесстрастном служебном сообщении. Оказывается, человек может стосковаться и по привычным, в другой обстановке не таким уж важным словам.
— Через полтора часа наш самолет, перелетев через Средиземное море, достигнет границы Италии… Затем мы будем продолжать полет над Югославией, Венгрией…
«Умница! — чуть не воскликнул пассажир. — Спасибо тебе за золотое твое пророчество. Шесть часов такого марафона, и мы в Шереметьеве. Таможенный контроль вряд ли надолго задержит, — рассуждал он дальше, — возьму такси и махну прямиком в представительство Казахской ССР на Чистые пруды. Трехэтажная гостиница, где хозяйкой давняя знакомая, казашка Карлыгаш. Уж она-то мастерица на плов и чуреки! Кстати, сувенирчик ей приготовлен! Сначала попрошу мясо по-казахски. Впрочем, еще до того, как подадут бешбармак, выпью пиалу чая со сливками…»
Временами обуздывая свои мечты, Казыбек вспоминал о других заботах. Как бы ни спешил домой, в Москве не миновать задержки на три-четыре дня: полагается обменять зарубежный паспорт на гражданский, отчитаться перед «Союзгеологией». Не упустить случая посоветоваться в главке относительно будущей работы.
Из репродуктора сначала с хрипом, потом все чище и внятнее полилась мелодичная музыка. Радиоузел передавал старинные напевы. Повеяло воспоминаниями далекого прошлого. Знакомый голос Людмилы Зыкиной, четко произнося каждое слово текста, ярко окрашивал эти волнующие слова в особые тона с ласковым и тревожным оттенком… Казыбек позабыл о своих последних днях. Почему-то вспомнил о Меруерт. Попытался представить жену разговаривающей в таком же тоне со своей матерью, как та девушка из песни.
У мужчин, если они давно из дому, однажды наступает время для сомнений в верности женщины. «Полюбила или не полюбила, а может, все так вышло, как в этой песне?» Казыбек встряхнул головой, отгоняя мрачные предположения.
Теперь он думал о Меруерт как об исполнительнице народных песен. На вечеринках, когда близкие их семьи собирались по какому-либо случаю, жена геолога снимала с гвоздя домбру и, улыбаясь, проводила рукой по струнам. Голос ее тут же взлетал над застольем, заставлял умолкать гостей и вслушиваться в напевные звуки. Меруерт не приходилось долго уговаривать, она сама как бы спешила обнажить душу, раскрыть ее, наполненную мелодиями степей, до донышка. Женщина знала множество неизвестных другим песен, услышанных в студенческие годы в ауле. Но если музыка была знакома гостям, певунья обрамляла свой напев такой инструментовкой, что слушатели ее исполнения тут же преображались, а те, кто уже подзавелись к той минуте от застольных разговоров, вдруг прекращали беседу, удивленно переглядывались: мол, откуда такое диво? Что и говорить, хороша была молодая хозяйка дома, когда из уст ее лилась песня! Старые мотивы сменялись новыми. И откуда она только брала их? Стоило ей раз услышать что-нибудь новенькое по радио, она тут же подхватывала мелодию и не могла расстаться, пока не насладится обретенной радостью пения сама и не поделится с другими. Концерты эти происходили где угодно, лишь бы у Меруерт появилось настроение. Если поблизости не было людей, слушателями ее становились деревья в саду, березки на опушке леса, суслики в степи, одинокая спутанная лошадь, а то и горка выстиранного белья, которую она, ловко орудуя проворными руками, развешивала на веревке во дворе дома.