Клад
Шрифт:
Посол явно растягивал фразы, будто сомневался в целесообразности начатого разговора и не очень верил в его исход. А Казыбек все больше волновался. Его всегда тревожили неожиданности. Особенно те из них, что противоречили осмысленному образу жизни.
— «Сонарем» предлагает вам остаться здесь еще на один срок… Не скрою, вас хотят использовать в качестве главного консультанта геологоразведочной службы страны… Это большое доверие, товарищ Казтуганов.
Казыбек усмехнулся. «Мягко стелет посол! Сначала сообщил о награде, затем — расплата за нечаянную радость двумя годами мучений на солнцепеке днем и в невыносимой духоте по ночам».
— Разумеется, никто не может
И тут посол сослался на собственный пример. Он служил в африканских странах одиннадцатый год.
Неожиданно для себя Казыбек отыскал причину для отказа и поспешно проговорил:
— Мы не готовились продлить срок отлучки из дому… Жена уехала! Посоветоваться бы, да не с кем.
— Напишите ей, объясните ситуацию, — спокойно вразумлял дипломат. — Если она пожелает вернуться, визу получит… Человек вы здесь известный. Советую подумать.
— Есть над чем подумать.
— Ради бога! — Посол, глядя Казыбеку в глаза, сцепил на груди пальцы. — Думайте, Казыбек Казтаевич.
Из резиденции посла Казыбек вышел усталым, будто таскал мешки с песком. Трудно было удержать себя от желанной поездки домой. Разобщенная семья и он сам давно были настроены на скорые перемены. Он порой мучительно тосковал по Меруерт, с тревогой переживал долгую разлуку с родителями, возраст которых подходил к критическому. Отец в каждом письме напоминал о своих немощах и о его сыновнем долге…
В сны часто наведывались картины жизни в ауле. Видения эти возвращали в прошлое. Казыбек подчас переживал моменты, когда ему хотелось кричать в голос от тоски по своим. Он подолгу стоял на берегу моря и смотрел в ту сторону, где восходит солнце. Однажды ему возомнился вместо зыблющейся поверхности моря степной оазис с плавным кружением орла вдали, и он, сорвавшись с места, побежал к автобусу, чтобы услышать привычную слуху родную речь. Теперь от него требовались какие-то сверхусилия для обуздания самого себя. Если бы этот вежливый человек в посольстве хоть в чем-нибудь пережал, настаивая на своем, заговорил казенным языком, у Казыбека достало бы характера послать его ко всем чертям и с орденом и другими благами, лишающими его обыкновенных радостей общения с близкими. Теперь он, сидя в номере отеля, нервно грыз ноготь большого пальца и твердил с отчаянием:
— Как жаль, что отпустил тогда Меруерт! Вот чей совет пригодился бы сейчас!
3
Меруерт заговорила о доме чуть не в первые недели пребывания за рубежом. Она вдруг разлюбила приглянувшийся сначала вид на зеленую гору перед окнами виллы, мелкопесчаный берег лагуны и темно-вишневые небеса с крупными, в кулак, звездами.
— Тебе-то легко, ты занят с утра до вечера на шахте… А каково мне? — говорила она вечером мужу. — И словом не с кем перемолвиться. Брожу по дому, как немая: ни радио включить, ни по телефону поболтать. На улице чувствую себя совсем чужой, как с луны свалилась. Бормочу что-то сама себе. Скоро рехнусь, наверное.
Казыбека сердили эти слова.
— Послушай, — он обнял легонько супругу за талию, привлек поближе. — Разве мы с тобою не обговорили все прелести здешней жизни, будучи в Алма-Ате? Что нового обнаружила ты по приезде, в отличие от того, что нам рассказали Суичмезовы? Может, наступило разочарование во мне и оттого тебе неймется сейчас?
Она не отстранялась, она была покорной его рукам. Но душа оставалась где-то за пределами досягаемости.
— Ох, не истязай меня хоть ты своей железной
логикой, Казыбек! Я никогда не оставалась так долго без детей, не знала, что это такое… Ты на работу, а я часами думаю: чем сейчас занимается Айманка, покушала ли Шолпанка — она никогда сама не попросит… И маме с ними тяжело. Знаешь, как трудно ухаживать за двумя маленькими девчонками? Они ведь должны ходить чистыми, в наглаженных платьях. Положено следить за ними, чтобы сыты были, вовремя ложились спать. Поводи их каждый день в детсад туда и обратно. Тебе этого не понять, ты мужчина! А я понимаю.Новое в Меруерт, не замечаемое прежде, было то, что она подкрепляла свои слова обильными слезами и нервными выкриками.
— Я слабая, слабая! — поносила она себя. — Ну, что же мне делать, если я оказалась такой… Я же говорила тебе, когда выходила замуж: ты со мною намучаешься.
Будто лучи солнца сквозь тучу или частый дождичек, она улыбалась плача, смеялась над своей слабостью и… завтра этот концерт продолжался в том же духе, с небольшими поправками на то, что пригрезилось во сне или с кем в магазине встретилась.
— А ты старайся не думать о детях! — поучал Казыбек. — Они у нас не младенцы, кое-что и сами могут. Например, надеть платьице, завязать шнурки на ботиночках. И мама твоя не такая уж старая. Помнишь, как она уверяла: с малышками справится, девочки ей не в тягость. Умница она у нас с тобой! Да и как вернуться сейчас? Ты об этом думала?
Меруерт тяжело вздыхала в ответ на увещевания мужа и бросалась ему в объятия. Она могла не напоминать ему о доме и день и два. Могла обходиться без слез. Но Казыбек иногда заставал ее, придя на обед, в постели. Все было приготовлено, еда стояла на столе. А Меруерт лежала, уткнувшись лицом в подушку, и молчала, гася в себе внезапно подступившую тоску.
Со временем Меруерт находила занятия кроме приготовления пищи и стирки носков мужу. Собравшись по двое-трое, жены специалистов отправлялись в порт Аннаба, где выбор вещей в магазинах был побогаче, чем в рудничной лавке. Как ни странно, и дешевле. Для женщин, всегда небезразличных к обновке, такое времяпровождение считалось не самым пустым. Что и говорить, не каждый день выберешься в другой город за покупками, но любая такая поездка оборачивалась приятной находкой, не себе, так домочадцам, не на сейчас, так впрок, и женщины находили в тех поездках отвлечение от примелькавшейся обыденности.
На чужбине любое общение с земляками роднит. Казахстанцы скоро стали совсем своими для криворожцев и туляков. Глядишь, в дни больших праздников уже сидят за столом в рядочек украинец и казах, татарин и грузин. Чуть позже укороченные из-за отсутствия детей семьи эти сбивались в веселые стайки в дни рождения, а то и по поводу чьего-либо успеха или доброй вести с далекой Родины.
Так в ежедневных заботах, в сложившемся ритме бытия Казтугановы провели в Алжире год. Казыбек изо дня в день все больше влезал в здешние недра. Порой долгие часы работы под палящим солнцем пролетали для него как одно мгновение. Он жил поисками и думал только о руде, ни о чем больше.
Однажды Меруерт, слегка округлившаяся и ставшая почти черной от загара, заговорила с мужем в полушутливом тоне:
— Милый папочка Назкетая! — Она всегда так называла Казыбека, подчеркивая в муже достоинство главы семьи. — Ты у нас стал таким солидным господином, что за последнюю неделю ни разу не спросил о настроении жены. А я ведь рядом, на страже твоего благополучия. Все ли у нас хорошо, как ты думаешь?
— Ты улыбаешься, значит, все хорошо, — ответил Казыбек, беря супругу за располневшую талию и усаживая на колени.