Касатка
Шрифт:
– Приходите завтра, - строго обрывает его Босов.
– Эх!..
– Лохматая голова исчезает, дверь с треском захлопывается.
Босов хмурится и вызывает секретаршу. Таня входит бесшумно, плавно и, как бы одаряя нас цветами своего платья, устремляет на Босова чуть встревоженные, нежные, почти влюбленные глаза:
– Что, Матвей Васильевич?
– Я же предупреждал, мы заняты. Почему ты его пустила?
– Я ему говорю: нельзя, - взволнованно оправдывается Таня.
– А Пантелей Макарович не слушается, сам вошел. Я думала...
– Что?
– Извините, Матвей Васильевич, вы разве
Он ваш родственник.
Босов слегка краснеет, усмехаясь, качает головой:
– Ну и дела! Говоришь, говоришь, как об стенку горохом. Таня, по-моему, тебе лучше всех известно: я никому не делаю поблажек: ни брату, ни свату. Пожалуйста, в следующий раз будь построже с ними. Пусть привыкают к порядку. Никак, понимаешь, свою старинку не бросают. Ладно, Танюша. Босов взглядывает на часы.
– Подоспело время обедать. Принеси-ка нам что-нибудь поесть.
– Сейчас, Матвей Васильевич.
– Голос у Тани ласковый, обвораживающий, почти счастливый.
Она ушла, и Босов сердито кивнул на дверь:
– Видал его! Обиделся родственничек.
– Круто. Все-таки у него праздник. Возьмет и не пригласит тебя.
– Мне, дорогой Федор Максимович, не до танцулек.
Праздник!
– Босов прощупал меня сердитым взглядом.
– К ним приспосабливаться - текучка засосет, не вырвешься. Я уже по-всякому пробовал: и по-хорошему, и по-плохому. Не получается! Отпустишь гайки валят и валят толпой, по делу и без всякой нужды. Тогда я установил приемные дни и как отрезал: никому никаких поблажек.
Точка!
– Он прихлопнул ладонью по столу.
– Бывают же исключительные обстоятельства. Например, как у него: свадьба.
– Перетерпит. Не бойся, земной шар не сдвинется.
– Босов заглянул через мое плечо в бумаги, недовольно поморщился.
– Я их знаю. Так на чем мы остановились?
– По-моему, ты не прав, - сказал я. Этот мужичонка чем-то задел меня, после его ухода стало неловко, стыдно и за Матвея, и за себя, что не вступился.
– Что тебе, трудно было расписаться? Всего-то несколько секунд. Дело не стоило выеденного яйца, мы больше говорим о нем.
– Конечно, не трудно. Но принцип есть принцип, - твердым голосом, с убежденностью в своей правоте отрезал Матвей.
– Гуманист... Я знаю, что делаю.
– Вряд ли он придет к тебе завтра.
– Как миленький чуть свет прибежит.
– Ну, а если не прибежит?
– Его забота.
– Матвей пожал плечами.
– И тебе не жаль его?
– По-человечески?
– Матвей задумался.
– Скоро проводим его на пенсию. Так что...
– Он снова немного помедлил.
– Так что сам понимаешь! Хотя не скрою: жалко.
Я ведь тоже не сухарь и сознаю его обиду. Но все куда сложнее, чем тебе кажется. Тут отвлеченный гуманизм не поможет. Сядь вот сюда, - он показал на свое кресло, - всем нутром это почувствуешь.
– Старичка раньше времени списываешь. Он еще понадобится колхозу.
– Не перегибай палку, - Матвей провел рукою по волосам.
– Никто его не списывает. Но куда денешься от факта: через месяц уйдет Пантелей Макарович на пенсию, и поминай старика как звали. Да и дочку он выдал не за нашего... А нам работать, поднимать хозяйство. Поэтому главный упор я делаю на молодежь, специалистов, и в первую
– Ты ловишь меня на мелочах, но я, брат, знаю одно:-молодым строить комплекс, им же работать на нем. Поэтому, как говорят французы, вернемся к нашим баранам. Да, Федор Максимович! Комплекс... Это будет настоящая фабрика мяса и молока!
Вернулась Таня, расстелила на большом столе салфетку и поставила кастрюли с борщом и котлетами, чай в термосе, положила хлеб.
– Разлить?
– Она с выжиданием посмотрела на Босова.
– Спасибо, Танюша. Мы сами, - отчего-то краснея и без цели перебирая у себя бумаги, отозвался Босов.
– Ты свободна. Иди тоже пообедай.
– Может, вы составите нам компанию, осчастливите нас?
– предложил я Тане. Но она сделала лицо недоступно-строгим, ниточки ее темных бровей возмущенно взлетели кверху.
– Нет уж, я пойду. Приятного аппетита.
Чтобы удержать ее на минуту, я сказал:
– Вы, говорят, поступали в институт и, наверное, снова готовитесь к экзаменам?
Таня с подозрением и лукавством взглянула на Босова, как бы выражая ему свое неудовольствие, и буднично ответила мне:
– Я раздумала. Никуда не хочу. Мне и здесь нравится... с Матвеем Васильевичем.
– Последнее добавление она произнесла с каким-то внутренним вызовом и выразительно, прямо посмотрела на Босова.
После ее ухода он, смущенно отводя в сторону взор, вдруг обрушился на меня с наставлениями:
– Ты с нею, ради бога, не заигрывай. Глупо. Этот номер у тебя не пройдет.
– О, ты, кажется, к ней неравнодушен. Тогда извини, я заранее сдаюсь.
– Да при чем здесь я, - отнекивался Босов.
– Таня, она, понимаешь, чувствительная, серьезная девушка.
Блока, Есенина наизусть шпарит. Не очень-то с нею вольничай. Не пугай ее.
– Понял, Матвей, понял.
– Признайся, вы в городе немножко развинтились и просто не замечаете этого. А у нас не принято. Нехорошо...
Матвей открыл шкаф, вынул из него тарелки, половник, ложки и два стакана с оправленными чернью серебряными подстаканниками. Разливая борщ, объяснил:
– У нас в доме правления своя столовая. Работники конторы обедают в ней, а я не хожу: как-то, понимаешь, неловко. Вне очереди брать - вроде как выделяться среди других. Дожидаться очереди, попусту терять время тоже плохо. Так я нашел выход: Таня мне обеды носит.
Скажи, ведь придумано отлично?
– натянуто улыбнулся Босов.
– Столовую я открыл. В целях экономии времени. А то, бывало, пока дождешься с обеда своих работничков, рак на горе свистнет. Сейчас хорошо: перерыв кончился, все на местах.
Матвей уронил в кастрюлю половник, схватился за сердце и, побледнев, несколько секунд сидел без движения, как бы прислушиваясь к самому себе. Встряхнулся, достал из внутреннего кармана склянку с таблетками, кинул одну желтоватую горошину в рот и проглотил.
– Что-то барахлит мотор. Жмет. Адонис-бромом спасаюсь. Ну вот, отлегло, легче. Кстати, выпьешь рюмку коньяку?
– Давай.
Матвей отыскал в шкафу бутылку армянского, с пятью звездочками коньяку, наполнил им хрустальную рюмку и поднес мне: