Канун
Шрифт:
Мучительно захотелось к людям, к Вере Смириной. Сказать ей все, без утайки; что он вовсе не инженер, а рабочий человек, парикмахер; что ни в какую Москву он не думал и уезжать; показать ей и содержимое саквояжа. «Для отвода, мол, глаз этот багаж». А книгу английскую бросить — пусть читает, кто умеет.
Главное же — сказать ей о своей любви.
Разве он не может любить и быть любимым?
Пусть он парикмахер. Зато очаровательно красив. И поет так превосходно, что люди его светочем называют.
— Светоч, — четко произнес Роман Романыч и горделиво
Но кругом — непроницаемая тьма, звезд совсем не видно, и небо, казалось, нависло над самой головой.
Лишь вдали — бесчисленные огни города, неподвижные, как светящиеся пуговицы, а от них самое небо над городом горит голубовато-белым огнем.
Послышался шум идущего поезда.
В стороне, противоположной городу, засветились во тьме три ярких глаза. И громче, и громче шум и грохот.
Роман Романыч вспомнил, что надо взять билет. Поспешно задергал ручку двери домика-будки, но дверь была крепко заперта.
Грохот уже обрушивался на него.
Засвистел ветер.
— Откройте! Билет мне надо! — закричал Роман Романыч.
Но дверь глуха, и темны окна домика.
А поезд идет мимо, без свистка, не замедляя хода. Тяжко пропыхтел паровоз, гремя проплыли безглазые вагоны, площадки с досками, какие-то головастые громадины, похожие не то на исполинские уродливые самовары, не то на слепых безногих великанов.
Когда постепенно затих шум уходящего поезда, тишина стала еще глуше и ночь еще темнее.
А вместе с тишиною и тьмой вошла в сердце Романа Романыча тоска.
Как-то без мыслей осозналось, что он одинок и никогда не увидит Веры.
Вспомнил о водке, торопливо достал из саквояжа бутылку и принялся пить прямо из горлышка, морщась и передергиваясь от захватывающей дух горечи.
Быстро охмелел. Но тоска одолевала сильнее. И все яснее стал сознавать Роман Романыч, что он одинок не только здесь, на полустанке, но и везде среди людей.
И Вера Смирина была и будет далека от него, сердце ее никогда не будет ему принадлежать.
И глядя на далекие огни города, единственно среди мертвой тьмы напоминающие о кипящей где-то жизни, Роман Романыч вскрикнул в тоске и отчаянии:
— Вера! Снегурочка моя! Любви хочу, любви!
Слезы брызнули крупными каплями.
Испугавшись этого против воли вырвавшегося резкого пьяного крика, оглянулся кругом и добавил смущенным шепотом:
— Понимаете ли нет?
На нем был серый, стального цвета, костюм, на левой руке синий плащ-пальто, в правой — черная, с костяной ручкой и костяным наконечником, гнущаяся, как рессора, трость; фетровая шляпа кофейного цвета.
Когда он вошел в парикмахерскую, Роман Романыч с удивлением спросил:
— Что угодно?
И услышав обычное: «Побриться», не поверил своим ушам. Ему почему-то казалось, что клиент должен говорить о чем-то другом, а не о бритье или стрижке. Он переспросил:
— Побрить?
А когда клиент сел в кресло, Роман
Романыч не знал, что делать, и накинул на плечи клиента пеньюар, хотя этого при бритье не требовалось.Бывает: в трамвае, поезде, театре или просто на улице какой-нибудь человек обращает на себя всеобщее внимание.
Все смотрят на него с каким-то особенным интересом, не похожим на то любопытство, какое возбуждает красивый или, наоборот, уродливый человек.
В таких людях главное — не внешность, а что-то другое, что не поддается определению.
И говорят о таких людях ничего не говорящее:
— Интересный человек.
Руки Романа Романыча дрожали, и брил он не лихорадочно и порывисто, как всегда, а медленно и неуверенно, словно работал в первый раз. Он сам удивлялся своему непонятному волнению.
С клиентом в сером костюме был еще человек. Он не брился и не стригся, а сидел и разговаривал с приятелем:
— Ты говоришь — «Заря Востока»? — спросил он, очевидно продолжая прерванный разговор.
Роман Романыч подумал: «„Заря востока“ — пьеса так называется. Наверно, опера».
И обратился к клиенту, стараясь говорить как можно изысканнее:
— Извиняюсь за нескромный вопрос: в каком театре, понимаете ли нет, идет сейчас «Заря востока»?
Клиент удивленно приподнял тонкие, слегка срастающиеся брови, и белое лицо его порозовело.
Он хотел что-то ответить, но его приятель сказал громко и отчетливо:
— Конечно, в Большом оперном.
Брея, Роман Романыч терялся в догадках, кто его клиент, и ему хотелось узнать это.
Молодое бритое лицо, светлые, кудрявые волосы, элегантный костюм — по всему этому Роман Романыч заключил, что клиент — артист.
Приятель клиента тоже напоминал актера: толстый, бритый, с помятым лицом; голос громкий и звучный, хотя несколько сиповатый.
«Заграничный артист, — подумал Роман Романыч о клиенте, — немец, по всему видать».
Когда посетители уходили, Роман Романыч не утерпел и спросил:
— Извиняюсь, понимаете ли нет, вы — русские?
— Кто — я? — спросил клиент, а приятель его сказал:
— У него костюм парижский, шляпа из Лондона, а трость американская, но сам он чистокровный русак, но такой русак, что ай-я-яй! Отдай все, да и мало!
А когда оба они ушли, Роман Романыч вышел и, стоя у дверей, на ступеньке, стал смотреть им вслед.
Слегка вздернув голову, легко и пружинисто, словно танцуя, шел человек в сером костюме, отталкиваясь от земли вздрагивающей тростью.
Не только Роман Романыч, но и Алексей и Таисия были в некотором волнении.
— Откуда такие взялись? — говорил Алексей. — Это не из нашего квартала.
— У нас такой интеллигенции нет, — сказал Роман Романыч, — случайно сюда попали. Фланировали. Артисты. Свободный народ.
— А как он на вас похож, Роман Романыч!
Таисия зарделась и добавила:
— Будто ваш брат родной.
После слов Таисии Роман Романыч с радостным волнением вспомнил, что клиент действительно очень на него похож.