Чтение онлайн

Бабка только головой крутила. И до чего ж работящий! Ни одному мужику Сосновки за ним не угнаться. Старалась вдоволь накормить постояльца, а дитё козьим молоком отпаивала.

Иванка воспрянул духом: Тонюшка на глазах поправлялась: и щечки зарумянились, и глазенки заблестели.

— Спасибо тебе, Матрена, за хлеб-соль и дочку мою. Я уж тебя в беде не оставлю.

— Чего уж там, живите с Богом… Погляжу на тебя — напорно работаешь, мотри, не надорвись.

— Да пока есть силенка.

— Да ить как поглядеть, милок. Сила по силе — осилишь, а сила не под силу — осядешь.

Во всякой работе меру надо знать. Ты же, как ретивый конь. И куда рвешься?

— Не могу, Матрена, руки в боки, глаза в потолоки. Для меня нет тяжелее бремени, чем безделье… Ну, да ладно. Пошел я на корчевку. Бог даст следующей весной, и мы свое полюшко житом засеем. Сусеки твои, Матрена, изрядно оскудели.

— Старые запасы Изосима мово. А как государь мой Богу душу отдал, сонмище ниву на себя взяло. Со своим-то хлебушком, куда бы стало отрадней.

— Будет хлебушек, Матрена. Будет!

Около пяти лет прожил Иванка покойно в Сосновке. Мир сказал:

— Пригляделись мы к тебе, Иванка. Мужикам ты нравен. И огнище взлелеял, и двор Матрене подновил, и от мирских работ никогда не отлынивал. В пролетье большак наш, Озарка Телегин, прытко занедужил, так мир прикинул: помрет — тебе в большаках ходить.

Низехонько поклонился миру Иванка.

— Спасибо за честь, мужики, но поразумней меня большак найдется.

А потом случилась непоправимая беда, и причиной тому оказалась Аленка. За последние годы она заметно повзрослела и еще больше похорошела. От парней отбою не было, но Аленке приглянулся новый мужик, и она все чаще и чаще стала забегать в избу Матрены. То ягод принесет, то ядреных рыжиков на солонину, то свежей рыбки.

— И чего это вдруг меня разутешить надумала, девонька?

— А как же, бабушка? Иванке все недосуг, а ты совсем старенькая, ноги отнимаются. Где ж тебе по лесам бродить?

— Воистину, девонька. На старого и немощи валятся.

Когда в избе оказывался Иванка, девушка и вовсе расцветала.

— Угощайся, дядька Иван, на доброе здоровье.

— Спасибо, Аленка.

И девушка млела от его серых выразительных глаз и доброй улыбки.

Подружилась Аленка и с Тонюшкой

По деревне поползли слухи: дочь Озарки липнет к Матрениному постояльцу. Как-то в лесу их приметили вместе: Иванка пошел выискивать бортное угодье, и Аленка за ним увязалась.

— Я далече уйду, ступай в деревню.

— Не-а. Хочу медком полакомиться.

— Могу дупло и не сыскать, да и на медведя можно напороться. Ступай домой, Аленка.

— Не-а. Мне с тобой никакой медведь не страшен.

Иванка положил руки на плечи девушки, глянул в ее крупные лучистые глаза и увещательно (хотя сердце говорило о другом) произнес:

— Да пойми же ты, Аленка. Нельзя тебе со мной, и без того идут разговоры. Тебе ж отец Бориску приглядел.

— Ха! Тоже мне суженый. Лицом щербат и нос пуговкой.

— Зря ты так, парень как парень, на работу рачительный.

— Не люб мне!

Аленка аж ногой топнула.

— Кто глянется, к тому и сердце тянется. По тебе все девки сохнут.

Иванка и сам ведал:

селище невелико, парней — раз, два — и обчелся, а девок втрое больше. Некоторые из них уже стали перестарками, вот и заглядываются на вдовца.

— Неразумные. У меня ж Тонюшка на руках.

— А что Тонюшка? Дочка у тебя славная, помехой не будет. Девкам муж нужен, а не домовой из запечья. Самому-то, небось, без жены докука.

— Кто работает, тот не скучает, Аленка.

— А по ночам?.. Поди, о девичьих усладах думаешь.

Не в бровь, а в глаз молвила Аленка. У Иванки даже лицо вспыхнуло. Он стесненно крякнул и отступил от девушки. А ведь она сказала истину. Не раз в ночную пору вспоминал он свою Настенку, ее горячее тело и пылкие ласки. И тогда в нем кровь вскипала. А позднее ему стала грезится Аленка — пригожая, веселая, щедротелая. Норовил отогнать сладострастные мысли, но чем чаще появлялась Аленка в избе, тем все больше привлекала к себе эта жизнерадостная девушка, коя во многом напоминала Настенку. И все же Иванка твердо решил: коль Озарка надумал выдать дочь за своего деревенского парня, от Аленки следует отказаться. Нельзя портить отношения с миром, кой его с добром принял и дал ему кров.

Аленка, заметив порозовевшее лицо Иванки, поняла, что своими последними словами угодила в меть [174] . Он грезит о женской ласке. Вот уже несколько лет минуло, как он улаживается без жены. Такой-то молодой и сильный. Уж так, поди, настрадался.

И Аленка (откуда только смелость взялась) нежно коснулась теплой ладонью лица Иванки и ласково молвила:

— Люб ты мне, дядька Иван. Возьми меня в жены.

Иванка оторопел: не ожидал такого быстролетного признания. Хотелось оттолкнуть Аленку и настоять, дабы она вернулась в Сосновку, но девушка приложила палец к его губам, а затем обвила его шею руками.

— Люб…люб, — выдохнула она и прижалась к Иванке всем своим горячим, упругим телом.

Иванку охватило жаром, тем самым страстным жаром, от коего мужчины теряют голову. Он не мог совладать с собой и впился в сочные влажные губы девушки. Поцелуй оказался опьяняющим для обоих.

— Возьми меня… Возьми, Иванушка…

Они, хмельные от любви, опустились на мягкое мшистое ложе.

На разлапистую сосновую ветку прыгнула белка и замерла, услышав сладостные стоны…

— А теперь ступай, Аленушка. Вечор к отцу твоему приду. Авось и поладим.

— Вечор не приходи. Тятеньку надо исподволь брать. Я уж как-нибудь к нему подластюсь. Любит он меня. Дам тебе знак.

Аленка вышла к селищу такой счастливой, что песню запела. А встречу — Бориска. Лицо неспокойное, насупленное.

— Никак из лесу идешь?

— Из лесу, Бориска.

— Веселая. Матрена сказала, что с постояльцем ушла. Так ли?

— А чего ей скрывать? Дядька Иван посулил медом угостить.

— Угостил?

— Угостил, Бориска. И до чего ж сладкий!

Аленка звонко рассмеялась