Чтение онлайн

Бауэр старался не смотреть в их сторону.

В ту же минуту Валентина Петровна увидела доктора Мельча и радостно крикнула:

— Вон он! Позовите его!

И не успел Бауэр выполнить ее приказание, как она сама поспешила к Мельчу и сразу заговорила с ним по-французски. Потом только, заметив, что Бауэр по-прежнему следует за ней, Валентина Петровна махнула ему рукой:

— Можете идти! Мерси!

Бауэр от растерянности забыл приветствовать Мельча; и так как Мельч с дамами двинулся по улице в сторону винокуренного завода, Бауэру волей-неволей пришлось-таки повернуть к лагерю.

Машинально пошел он к воротам. Промелькнула перед ним огненная гусарская фуражка;

молодая лошадь резво переступала, обмахиваясь подрезанным хвостом. Вольноопределяющийся Орбан, стоя в воротах, крикнул что-то Лайошу по-венгерски, еще какой-то венгр добавил словечко, в котором звучала жестокая насмешливость, и Лайош, молодецки заломив фуражку, весело ответил землякам.

Бауэр прошел через их грубый хохот, высоко подняв гудевшую голову. Кучка чехов быстро расступилась перед ним.

— Ну как, собираться-то будем? А петь? — посыпались жадные расспросы.

— Эх, пан учитель, мадьяра бы этого с козел долой, а на козлы — Овцу! — кричали ему.

Бауэр, словно его разбудили от сна, забыл им ответить. Будто вспомнив что-то важное, он бросился в канцелярию, однако выйти на улицу не спешил. Он видел легкие косынки сестер Обуховых, пестревшие справа и слева от Мельча. Сверкающая коляска шажком катилась за ними, временами останавливаясь на почтительном расстоянии.

Бауэр повернулся и столь же поспешно вышел на улицу, откуда еще можно было видеть сестер Обуховых.

Когда он позже явился в коровник, его обступило любопытство товарищей.

— Ну, что они велели передать нам? — шутили гавловцы, как бы стремясь разделить успех своего унтер-офицера.

Бауэр отвечал скупо — он все время думал о своем. Потом вдруг, оценив тепло сердец, сгущавшееся вокруг него, проговорил:

— Эх, сорвать бы с себя эти арестантские австрийские тряпки! Этот символ нашего порабощения…

— Вот верное слово! — припечатал Гавел его смелый протест.

Пленные чехи никак не хотели уходить от ворот, откуда можно было хоть смотреть на улицу, на которой сегодня произошло, как им казалось, решающее событие.

— Наша взяла, ребята, друзья, товарищи и братья! — горланил разошедшийся Гавел. — За вами — всюду, пан учитель, мы — ваши верные ученики. Сам бог послал вас искупить наши грехи.

Гавел задорно расправил свои мощные плечи и, поймав прищуренным глазом язвительную усмешку Орбана, подошел к нему вплотную и еще громче закричал, чтоб слыхали все во дворе:

— И надеюсь, пан учитель, вы уже заявили, где надо, что, кроме Овцы, есть еще среди нас некий пан Гавел и что у этого пана Гавла имеется уже опыт со всякими там немецкими и ренегатскими гадами. И что этот пан Гавел сумеет разворотить любую ренегатскую зеленую морду. Задаром и с доставкой на дом!

Бауэр всеми силами пытался предотвратить назревающий скандал. Но Гавел, войдя в раж, орал тем громче, чем настойчивее старался Бауэр сохранить мир. Ведь Гавел дрался не за себя одного, а и за Бауэра, и за всех чехов!

— Да это же ренегат, враль и поджигатель! Поджигатель, пан учитель! Но от меня он не уйдет!

Орбан, однако, усмехался хладнокровно и вызывающе, он стерпел даже прикосновение Гавлова плеча. Он молча стоял вплотную к нему.

По улице, над которой, подобно дыму в вечернем безветрии, еще держался торжественный отблеск чешской победы, приближались обер-лейтенанты Грдличка и Кршиж с лейтенантом Вурмом. Гавел, из одного озорства, да еще для того, чтоб подчеркнуть национальное достоинство, приветствовал офицеров с особенной четкостью. За ним, увлеченные его примером, вскинули руки к козырькам и другие пленные из смешанной кучки у ворот. Один только Орбан стоял по-прежнему, руки в

карманах. Тут уж Гавел резко повернулся к нему всем телом.

— Hab acht! — крикнул он Орбану прямо в лицо, завораживая дорогу. — Hab acht! — взревел он.

В тот же миг фуражка Орбана слетела к его ногам.

Никто не решился взять Орбана под защиту — потому что офицеры остановились. Орбан яростно рванулся к Гавлу, но вовремя сдержал себя и отошел, дрожа от бешенства.

А Гавел на завоеванной позиции горланил так, чтоб слышали офицеры:

— «Zachovej te hospodyne» [127] . В другой раз будешь знать, что чешский офицер тоже офицер!

Иозеф Беранек бывал счастлив всякий раз, когда удавалось избежать драки, карточной игры, попойки и того, что серьезные люди называют политикой, Именно это и составляло весомое ядро его настороженного недоверия к Гавлу. Однако теперь симпатия его всей тяжестью своей перевалилась на сторону Гавла: он и сам был возмущен, став свидетелем непочтительности Орбана к офицерам.

Таким образом, чешская часть пленных единодушно сплотилась вокруг Гавла.

Правда, пока длилась ночь, все в коровнике дышало миром и покоем. Да и днем эта напряженность в убогой жизни пленных, пожалуй, рассеялась бы, как всегда, с ветром, гуляющим над мудро молчащей землей.

Однако ночью пошел дождь, и утром небо упорно сеяло влагу. Зелень на дворе и в полях потемнела, по стеблям и веткам скатывались капля за каплей и, отражая в себе черное небо, падали на раскисшую землю; над лугами вставали испарения. Пленных оставили запертыми в коровнике.

При других обстоятельствах в такой день пленные в лучшем случае, повернувшись спиною друг к другу, развешивали бы свои портянки да били бы вшей. Выходили бы только по крайней нужде и прели бы в липком и кислом смраде нестираных, несменяемых, промокших и пропотевших отрепьев.

Но сегодня с утра трухлявые стены коровника превратились как бы в стенки парового котла. Черная крыша, ощетинившая мокрый хребет свой на фоне мутного неба, свинцовою крышкой придавила напряженность.

Из всех возможных способов мести и расплаты, представления о которых всю ночь сжигали Орбана, он безрассудно выбрал самый неподходящий. Утром, по-военному подтянутый и официальный, явился он к унтер-офицеру Бауэру как к старшему по чину и, следовательно, начальствующему лицу, и ледяным тоном обвинил Гавла в грубом нарушении субординации, допущенном вчера. Орбан требовал составить акт на это происшествие.

Бауэр давно ненавидел этого вольноопределяющегося, высокомерного с ним оттого, что получил высшее образование. И Бауэр холодно возразил Орбану, что не собирается в служебном порядке вмешиваться в обыкновенную стычку невоспитанных людей.

— Тем более, — прибавил он, — что не назови я вашего поведения простой невоспитанностью, я был бы обязан составить акт и на вас за тот же проступок.

Люди, сгрудившиеся вокруг Бауэра и Орбана, приняли это со злорадной насмешкой.

После ухода Бауэра в коровнике в течение долгих часов назревало возмущение. То и дело прорывалось оно в резких вспышках словесной перепалки — по первому поводу, по всякой причине. Орбана грызла жестокая обида.