Истоки
Шрифт:
Гавел со своими чехами разбил отдельный стан на некошеной траве в проулке между поленницей и полуразвалившимся забором. Отсюда, окрыленные надеждой, следили они за пленными офицерами, когда те, раскрасневшись, в расстегнутых мундирах, беспрепятственно пролезали через кусты над оврагом позади двора и стояли там, разглядывая широкий край с его ореховыми и березовыми рощами, с полями и лугами, с деревней, увенчанной величавой главой церкви, которая выглядывала из-за горизонта, как в праздник любопытная девушка — из окна.
Лишь изредка, там и сям, тихий ландшафт оживляли мелкие, почти незаметные для глаза движения, указывающие на присутствие
Иозеф Беранек провел все послеобеденное время, осматривая старые просторные хозяйственные постройки, радуясь встрече с родной обстановкой. В одном из закоулков он почувствовал запах свежего конского навоза и, направившись по запаху, обнаружил за новой рубленой оградой конюшню и лошадей — это сделало его совершенно счастливым.
После обеда на зеленой хуторской улице появилась яркая, пестрая группка — приехали молодые женщины из Александровского. Жена приказчика Нина Алексеевна с подругами устроили налет на Елену Павловну, и теперь они все вместе окружили унтер-офицера Бауэра.
С жадным интересом выслушивали они его ответы на целый град их вопросов — большую часть их Елене Павловне пришлось переводить. Твердый выговор, с каким Бауэр произносил русские слова, единодушно был признан «ужасно милым». Женщины усердно ломали язык, стараясь выучить и запомнить его иноземное имя. Потом, пресытившись этой забавой, оставили Бауэра — столь же внезапно, как и налетели на него. Потащили с собой Елену Павловну погулять по широкой, заросшей травой улице хутора.
Перед домиком, где поселили пленных офицеров, дамы распустили концы своих легких и ярких шарфов, кокетливо повязанных вокруг головы. Едва не бросились бегом к доктору Мельчу, который ловко сумел попасться им на дороге. Вызывающими и бесстыдными взглядами мерили дамы его с ног до головы. Потом подослали к нему с букетиком полевых цветов дочурку механика и издали засыпали его воздушными поцелуями. И долго махали на прощанье белыми платочками пленным солдатам, с любопытством толпившимся в воротах двора.
Энергия, заключавшаяся в серо-голубой массе батальонов, эта живая тяжесть, которая во время изнурительных маршей увлекала и подталкивала вперед изнемогающие сердца, преодолевая слабость одиночек, живое бремя расплавленных сердец, которое подминало под себя, перемешивая, отчаяние, храбрость, страх, благоразумие, протест и усталость, образуя единую энергию борьбы, — эта энергия тяжести масс, расщепленная последним поражением, начала собираться воедино уже на третий день.
Лениво-животное насыщение безмятежным отдыхом начало уже тяготить организм толпы, как тяготил желудки пленных кислый хлеб. Серое человеческое стадо начало лениво расправлять свои мышцы, ища какой-то деятельности — так расправляет полип свои щупальцы.
В коровнике, на серых балках над головой, с которых, подобно сталактитам, свисала грязная одежда и тощие солдатские мешки, и над грубо сколоченным столом в углу появились орнаменты из открыток, завалявшихся по карманам у пленных. На дворе из корявых стволов, проросших лопухами и вьюнами, из полусгнивших
досок, найденных в траве, сколотили некое подобие беседки. Из обрубков бревен в уютном уголке устроили стол для картежников и сиденья, у входа в коровник появилась — вместо завалинки — лавочка на четырех ножках, а от желоба у колодца протянулась в размокшей земле канавка, отводящая воду в заросли крапивы меж поленницами.Кто-то нашел подходящую суковатую ветку и принялся вырезать трубку в форме головы бородатого русского солдата в папахе. Вскоре этим же занялись и другие, придумывая новые и новые формы. Множество пленных могли часами следить за этой кропотливой, требующей большого терпения, работой. Другие усаживались в кружок и убивали время всякими россказнями о мире и войне, а высокий ефрейтор, немец Клаус, собрав вокруг себя нескольких товарищей, пытался наладить хоровое пение в четыре голоса. Любители одиночества, если их не заставляли носить в кухню дрова и воду, уныло слонялись по двору, бессознательно ища себе дела.
Гавел с горя пристал к парикмахеру Тацлу — тот хоть Прагу хорошо знал. С неиссякаемым терпением бродили они из угла в угол, тысячу раз подходили к забору, который грозила поглотить высокая сорная трава, тысячу раз останавливались у ворот, перед которыми на сучковатом пеньке клевал носом вооруженный караульный; Гавел смотрел на молодые ветки орешника и берез, на поля и луга, на деревню за ними, на веранду офицерского домика — и все беспокойнее чесал свою грудь, искусанную вшами.
— Если так ничего и не будет делаться, — поминутно твердил он Тацлу, — то мы сгнием тут, или нас заставят работать, как австрияков с немцами.
У Тацла в глазах читалось то же убеждение.
— Нравится это кому или не нравится, — заявил он вдруг, — а придется посылать заявления в Киев. На свободе-то нетрудно заработать на членские взносы.
— Какое уж тут «нравится или нет»! Теперь-то уж каждому можно открыть свои карты! Мы ведь славяне! И каждый дурак понимает, что тот чех, который воюет против русских, — воюет за собственные оковы!
Тацл тут немного струхнул, и только поэтому предложил — мол, один ум хорошо, а два лучше, — позвать своего дружка, и сейчас же побежал его разыскивать.
Дружком Тацла оказался сапожник Нешпор — тощий, с глазами. как бы навек удивленными. Привлеченный к заговору, Нешпор еще шире раскрыл свои глаза. Он не сказал ни «да», ни «нет», но задыхаясь и горячась, стал настаивать, чтоб созвали на совещание всех чехов. И побежал сзывать, кого знал.
Пришел портной Райныш. С ним, но недоразумению, приплелся и немец Гофбауэр. Но Гавел взял Гофбауэра за плечо и спокойно сказал ему:
— Геноссе, вег! Тут — бемиш, никс дейч [111] .
111
Уходи, друг! Тут чешские дела, не немецкие (искаж. вел.).
Довольно долго ждали остальных. Когда стало ясно, что больше никого не будет, Гавел открыл совещание. Пригладив волосы на затылке, он заговорил:
— Это у нас секретная сходка. Хотели мы тут с Тацлом и Нешпором сказать вам, что надо бы потолковать… в общем, дело ясное, мы не полоумные, и уж раз мы чехи, то нечего нам торчать под замком и гнуть спину на подневольной работе, как немцы и мадьяры. Короче, сколачиваем чешский кружок и посмотрим, что дальше. Хотим попросить пана взводного, пусть напишет в Киев…