Чтение онлайн

Узнав, что пленных, раскинувших табор у опушки рощи, сегодня, как и каждую субботу, отведут в Обухове, Валентина Петровна повернула лошадь к ржаному полю, на котором они сейчас работали. Пленные ставили снопы в крестцы. Они издалека приметили в зеленом поле господскую коляску, и поскольку была суббота, не без ехидства шутили, что, мол, вот нам и «выплата». Они без конца острили на счет этой все удалявшейся «выплаты» и замолчали только, когда коляска Валентины Петровны показалась у них за спиной; она ехала, захватывая траву в спицы колес и оставляя на сухой земле легкий след. Тогда пленные сделали вид, будто поглощены работой.

Юлиан Антонович вышел из коляски и, проходя вдоль шеренги работающих, заговаривал по желанию Валентины Петровны с тем или иным из пленных. Среди чехов, стоявших в конце шеренги, произошла небольшая

заминка — сговаривались, кому отвечать от имени всех.

Валентине Петровне нравилось, что пленные тянутся перед нею, как перед командиром, и что они, отвечая Юлиану Антоновичу, смущенно краснеют. Она приказала вторично окликнуть пленного с желтыми нашивками на рукаве — после того как с ним поздоровался ее кучер. Она обратила внимание на этого пленного потому, что он единственный из всех позволил себе держаться при ней с явной небрежностью.

— Земляки? — с той же небрежностью спросила его Валентина Петровна через Юлиана Антоновича.

— Igen… Jawohl! [117]

Она осведомилась о том, как его зовут, и повторила!

— Орбан…

И тут ей сильно захотелось поговорить с этими людьми без посредника.

— А по-русски тут никто не говорит?

Орбан оглянулся, обводя глазами пленных, но промолчал; молчали и люди у него за спиной.

Солдат-мордвин нашел наконец какого-то перепуганного русина, который понимал русский язык и, видимо, мог даже сносно говорить на нем; однако русин не сумел связно ответить барыне, и она отпустила его.

— Что же, больше никто не понимает?

— Никто, — вдруг брякнул Орбан.

Валентина Петровна посмотрела на него удивленно и с возмущением:

— Никто? А как же вы поняли вопрос? Понимает — но издевается… Кто это?

— Да он понимает и говорить может, — с готовностью пожаловался мордвин.

— Странный человек. — И Валентина Петровна отвернулась.

Помолчав, она еще раз взглянула в лицо дерзко молчавшего Орбана и произнесла:

— Горд…

Лицо это раздражало и привлекало ее.

— Вы кто?

— Студент-медик.

— Его бы следовало иначе использовать, Юлиан Антонович.

Она повернула лошадь, передала вожжи Лайошу, однако ей еще не хотелось уезжать.

— А что, у вас поют? Пленные в городе поют замечательно.

Юлиан Антонович сейчас же велел согнать пленных и коротко приказал им петь.

Пленные растерянно, удивленно переглядывались — и молчали. Впрочем, Валентина Петровна уже и забыла про них, искоса разглядывая вызывающую физиономию Орбана. Тогда ефрейтор Клаус взял инициативу в свои руки; пленные заспорили, кто шепотом, кто громко, — что бы такое спеть. Гавел, стоявший со своей дружиной несколько в стороне, предложил «Где родина моя?» [118] . Клаус немедленно выдвинул австрийский гимн. Запели гимн на разных языках — одни всерьез, другие с усмешкой.

Валентина Петровна думала только об одном: почему не поет Орбан. Но она показала вовсе не на него, а на гавловцев, которые тоже молчали:

— Почему эти не поют?

— Warum singen sie nicht? [119] — строго спросил у Гавла Юлиан Антонович.

— Мы не понимаем немецки, мы чехи.

Валентина Петровна громко засмеялась.

— Тоже, оказывается, понимают по-русски, а отвечать не хотят. Ну, пусть поют, что умеют.

Гавел стоял лицом к ней, и лицо это было строго. Сзади, со всех сторон ему нашептывали самые различные предложения.

— Слыхали? — спросил наконец и сам Юлиан Антонович. — Sie verstehen nicht deutsch? [120]

— Не понимаю.

Юлиан Антонович покраснел.

— Не понимаешь, вот как? Хорошо! И не нужно. Не обращайте на них внимания, Валентина Петровна.

По его знаку Лайош стегнул коня, Валентина Петровна, обходя взглядом дерзкого Орбана, ласково помахала пленным, как раз заканчивающим гимн.

— Вы хорошо пели.

— А вас, — обернулся Юлиан Антонович к Гавлу, — вас я научу понимать! Посмотрим, как-то еще запоете. Работать! — рявкнул он вдруг. — Живо!

Пленные, испуганные внезапным взрывом гнева Юлиана Антоновича, поспешно разошлись. Молчание разочарованных товарищей сомкнулось вокруг Гавла. Он мрачно сопел. Под ногами его шуршала стерня, крошились комья земли.

— Что, взяли?! — насмешливо крикнул ему вдогонку Шульц.

Гавел, готовый избить собственных друзей, расшвыривал снопы и даже повалил несколько поставленных уже крестцов.

Орбановцы, возмущенные им, сейчас же подняли крик:

— Что это за работа!

Пожаловались мордвину.

Вечером, назло Гавлу, Орбан подговорил Клауса — и тот с восторгом согласился — устроить после работы серенаду Обуховым. Они добились, чтобы домой их повели кружным путем, через Александровское. Орбан представил это мордвину, как желание и приказ генеральских дочерей. Гавел тщетно восставал против этой затеи. А уж когда подошли к усадьбе в Александровском, постарался хоть заставить своих запеть «Гей, славяне!» [121] . Однако мордвин в самом начале прикрикнул на него:

— Молчи, молчи, знаем…

Клаус и несколько немцев пробрались в сад через живую изгородь; остальные тихонько опустились в траву у дороги. Травы сильно пахли. Было совсем темно, только свет из окон барского дома, играя на листьях, пробивался через сплетение ветвей. И вот в темноте зазвучали мужские голоса, возносясь, как дым в ночном безветрии.

Пели «Stille Nacht» [122] .

Пятна света и тени в ветвях заколебались сильнее — и ночь превратилась в торжественный алтарь.

Когда умолкла песня, из темной глубины донеслись хлопки нескольких пар ладоней.

— Gute Nacht! [123] — басом крикнул Клаус.

Минутная тишина — потом колышущаяся темнота ответила женским сопрано:

— Noch… noch [124] …

Однако мордвин, встревоженный непонятными возгласами, погнал пленных дальше. Воодушевленные успехом, пленные хором запели походную песню «Ich hatќ einen Kameraden» [125] . В ритме их шага заходила равнодушная земля.