Иное небо
Шрифт:
– Снимают груз.
– Сегодня?
– Рейс задержали на сутки, что-то со шлюзами.
– А то можно было бы уже начать.
– Лишние сутки проживем, - Командор хихикнул.
– И то верно...
Груз: приборы, оружие, взрывчатка - находился в секретном отсеке круизного лайнера "Дон" ("Из Ливерпульской гавани всегда по четвергам..."); о существовании отсека не подозревал даже капитан; попасть в него можно было только снаружи, имея специальный ключ. Значит, контейнер снимут сегодня... контейнер самоходный, но скорость его невелика. Значит, что-то серьезное можно начать делать только завтра днем. Ладно.
Стряхивая воду на самых красивых девушек, попадавшихся нам на нашем пути, мы подошли к команде А и непринужденно расположились среди них. Преимущество встреч на пляже: невероятно трудно выследить тебя. Все голые, все плюс-минус одинаковые. Недостаток: не менее трудно засечь слежку. Но с этим
– Ну вот, ребята, - сказал Командор, - Пан прибыл, теперь дело пойдет.
– Да уж, - сказал Панин, щурясь на меня. После акции в "Самсоне" ему не за что меня любить.– Теперь пойдет...
– Все откладывается на сутки, - сказал я.– К сожалению. Но заготовками давайте займемся сейчас. Девочки, вы пойдете погуляете по окрестностям и снимете двух, а в идеале трех грузин. Лучше молодых. Обязательно грузин - не промахнитесь. И постарайтесь, чтобы это была полная компания, чтобы никто за кадром не остался.
– А если пятеро?– наклонила голову Валечка.
– Переварим, - сказал я.– И ведите к себе. Ну, а Крупицыны обеспечат остальное.
– Живыми - всех?– уточнил Дима.
– Всех, - отрезал я.
– А зачем Крупицыны, - лениво сказала Саша.– Мы и сами...
– Конечно, - сказал я.– Затрахаете их до полной неподвижности.
– Например, - согласилась она.
– Нет, с Крупицыными надежнее, - сказал я.– Это как лонжа.
Сашенька откинула со лба волосы и стрельнула в меня глазами - так, в четверть силы.
– Ладно, - протянула она.
Отвести от Саши взгляд было почти невозможно. Я и не пытался. Сашенька была яркая, привлекательная, манкая, но к телу своему относилась только как к инструменту, не получая от процесса ни малейшего удовольствия... но все время хотелось об этом забыть и попытаться совершить чудо.
Девочки подхватили свои халатики и туфельки и пошли к нашей с Командором стоянке. Им смотрели вслед.
– Слушай, Пан, - сказал Командор, - я все забываю спросить: а почему "Пятое марта"?
– Пятого марта сорок четвертого года немецкие войска вошли в Тифлис. Это конец независимости Грузии.
– Вот оно как... Долго держались: больше трех лет.
– Долго, - согласился я.
7.06.1991. ОКОЛО 20 ЧАС. ПЕРЕКРЕСТОК БОЛЬШОЙ И МАЛОЙ БРОННЫХ.
КАФЕ "ГЕНЗЕЛЬ И ГРЕТЕЛЬ".
Я тихонько объяснял Гансу, что надо сделать, а он слушал и соглашался: конечно, какие могут быть проблемы? Да, да, разумеется... Мы сидели в крошечном кабинетике, передо мной стояла чашечка кофе и блюдо с пирожными, и я никак не мог понять, почему меня от взгляда на них тошнит пока не вспомнил, что не ел с утра. С поезда. Ганс задумчиво поскреб свои подбородки, покачал головой: горячее бывает только до пяти... но можно посмотреть, не осталось ли чего из закусок. Я был готов на все. Ганс принес поднос, сплошь заставленный маленькими пластиковыми тарелочками. Одного только языка - пять порций. Хлеб рижский, похвастался Ганс. Очаровательно... Пойду к клиентам, сказал Ганс, если что надо... Спасибо, Ганс. Думаю, этого хватит.
Ганс не был нашим агентом в полном смысле слова. Просто он однажды провел две недели на борту пассажирского "Юнкерса", захваченного мальчиками из "Зари России". Мальчики требовали освобождения своих из тюрем, а также, в виде бесплатного приложения - восстановления России в границах 1914 года. "Юнкерс" мотался по аэропортам, пока не долетел до Бухары. Там мы его ждали - накануне эмир встречался с Толстым, и о чем-то таком они договорились. Мальчиков взяли без выстрела: просто впрыснули в систему вентиляции усыпляющий газ. Все это произвело на Ганса достаточно сильное впечатление, чтобы он сам предложил нам свои услуги. Теперь через него мы получали кой-какую необходимую информацию, а его кафе стало нашим почтовым ящиком и складом НЗ. Теперь, похоже, "Гензель и Гретель" послужит нам треффпунктом... хотя
это уже следующая стадия операции... но, пожалуй, самая главная...Я не заметил, как смел все. Включая пирожные. В брюхе возникла приятная тяжесть. Как это Ганс таскает свой дирижабль? Побегай-ка весь день... Закатное солнце отражалось в черно-зеркальных гранях небоскребов-близнецов: РТА и издательского комплекса "ИНФРА". На крышу "ИНФРА" садился вертолет. Четверть девятого. Ну, что? Все на сегодня? И кроме того - здесь пять минут ходьбы... и деньги с собой... Почему-то сохло во рту. Я спустился в бар, взял две банки пива и вернулся. Пять минут туда и час там. Командор скучает в машине. Ну, поскучает еще. Как там, интересно, наши девочки? Наверняка в каком-нибудь дорогущем ресторане - позволяют угощать себя. Да, и позвонить Кристе... с улицы позвоню. Идешь или нет? Ч-черт... Я продолжал сидеть и тупо дул пиво. Так. Случая больше может и не представиться, напомнил я себе. Последний тихий вечер. Появился Ганс, поманил: к телефону. Это была Валечка. Голосок у нее чуть подсел. Все замечательно, сказала она, как ты и говорил. Молодцы, сказал я, чего уж... успехов. Гад же ты, сказала она и повесила трубку. Я набрал номер Кристы. Занято. Посидел, о чем-то напряженно думая, и набрал еще раз. Опять занято. Ладно, Ганс, сказал я, пойду. Значит, завтра Сережа появится - часа в два. Да, забыл спросить: как с финансами? Нормально? А то мог бы подбросить...
Командор не скучал. В руках у него был вечерний выпуск "Садового кольца" на немецком, и читал он так внимательно, что не обратил на меня ни малейшего внимания. Я пристегнулся, пристегнул его, завел мотор. Командор продолжал читать. Пришлось вынуть из его рук газету.
– Куда едем?– голосом таксфарера осведомился Командор.
– К Пречистенским воротам.
И - хрен. Под сложносочиненным светофором при выезде на Никитские мы застряли. По бульвару валило какое-то шествие. Толстозадый фургон, стоящий перед нами, перекрывал почти весь обзор, а мою попытку выйти из машины пресек патруль. Что забавно - в колонне было немало негров, и флаги над головами развевались какие-то экзотические. Кричали, пели - не разобрать.
– Что интересного в газете?– спросил я.
– Вот это самое, - Командор ткнул пальцем вперед.– Почитай, почитай...
Ага, вот оно, это самое: сто сорок женщин в Москве объявили голодовку, чтобы не допустить отправку в Африку русского территориального корпуса. На что фон Босков резонно замечал: если треть африканских концессий принадлежит русским промышленникам, если из белых фермеров каждый четвертый русский, то почему бы русским юношам не поучаствовать в защите их интересов? Почему опять, в который уже раз, вся тяжесть периферийных войн должна лечь на немецкий народ? Комментатор газеты, некий Козлов, окольными, полуразмытыми фразами пытался объяснить и фон Боскову, и читателям, что это все верно, но при нынешних непростых обстоятельствах не лучше ли пренебречь формальной справедливостью, чтобы не утратить нечто большее? Пол-полосы занимала стилизованная карта мира: полосатый Союз Наций, красный Рейх, желтая Япония, зеленая Сибирь. Белыми оставались Британия, Африка и европейская Россия. На них красовались жирные вопросительные знаки. Над картой было: "После Москвы..." Имелось в виду Совещание.
Н-да... посидеть бы и подумать над этой картой. Чертова война в Африке - как бритва у горла этого старого мира, такого, казалось, прочного и надежного... три равновеликие империи и Сибирь между ними - Сибирь, делающая бизнес в том числе и на своем геополитическом положении - в центре мира... и вот теперь одно лишнее движение, и покатятся головы. Впрочем, наверное, война - только симптом, а на самом деле все сложнее, ведь, скажем, еще пять лет назад нынешняя ситуация - вся - была просто немыслима, а отправка территориального корпуса туда, куда требовали интересы всего Рейха, воспринималась бы как дело чести. Вспомнить Бирму, вспомнить Месопотамию... Нет, что-то происходит с людьми, и поэтому веселые послушные негры начинают резать белых, а британцам приходит в голову, что американцы их не столько защищают, сколько оккупируют, потому что страны, завоеванные когда-то Германией, живут лучше и свободнее, чем отстоявшая независимость Британия, а русских вдруг потянуло на воссоединение разделенной когда-то России, хотя вряд ли кто объяснит, какой в этом практический смысл, и уж подавно никто не скажет, как это можно сделать без массированного кровопролития. И еще я подумал, что в поведении больших масс людей - народов, наций - проступает что-то общее с поведением человека, лишенного чувства боли. Никогда не знавшего, что такое боль. И потому способного на самые замечательные эксперименты над своим телом... Додумать я не успел: Командор, как гонщик, на вираже обошел фургон и погнал по бульвару. Я оглянулся и успел заметить: за колонной демонстрантов шла шеренга солдат в белой тропической форме.