Имена
Шрифт:
Вдвоем они прошли в единственную комнату, которую по праву можно было назвать залом. Из полутораметровых колонок, стоявших на полу, ненавязчиво текла музыка. Мила всегда считала, что настоящая музыка должна быть без слов. Слова часто все портят. И сейчас она слышала именно такую музыку. Мила удивилась во второй раз.
– Присаживайся, - предложил Гоша.
– Что-нибудь выпьешь?
– Предпочитаю не пить в обществе незнакомого мужчины, - улыбнувшись, ответила Мила.
– Тогда может просто чай?
В знак согласия Мила кивнула. Гоша исчез на кухне, а Мила стала рассматривать комнату. На одной из стен висело три картины в металлических рамках. Мила встала с дивана, чтобы получше рассмотреть их. На одной из них, в центре маленького квадрата были нарисованы люди в широкополых шляпах и длинных фраках. Два человека были вдвое больше трех остальных. Они стояли,
На другой картине были нарисованы скамейка - такие стояли раньше в парке Горького, - круглый и овальный столики, птица и человек без лица. Он сидел за овальным столом, и смотрел за птицей. Миле показалось это странным - у человека не было глаз, а он все равно смотрел за птицей.
Последняя картина Миле понравилась больше всего. На ней был изображен старый дом в пять этажей. Дом был совсем ветхим и покосившимся. Из правой стены проросли две ветки. Кое-где осыпалась штукатурка, и были видны кирпичи. Почти в каждом окне был кто-то, кто держал на длинной веревочке либо воздушный шар, либо воздушного змея. Они летали высоко над домом. Веревки так сильно переплелись, что было почти невозможно определить, кому что принадлежит. На четвертом этаже из окна по центру высовывалась рука с ножницами, которая обрезала веревки. Мила заметила, что некоторые шарики и воздушные змеи летают без своих хозяев. Сами по себе. Мила не определила для себя: хорошо поступал человек с ножницами ил плохо. Может, он хотел дать свободы тем, кто может летать, но привязан? Милины философские размышления прервались, когда она увидела за одним из воздушных змеев обнаженную фигурку женщины. Ветер развивал ее волосы.
В третий раз за последние восемь минут Мила впечатлилась.
От картин она перешла к книжным полкам. Здесь тоже было чему удивляться. Вместо привычных собраний Льва Толстого, Александра Пушкина и Сергея Есенина, на полках стояли книги совсем иного рода. Акутагава "Беседа с богом странствий", Андахази Федеренко "Милосердные", "Плавучая опера" Джона Барта, Фредерик Бегбедер "Каникулы в коме", Бэнкс "Осиная фабрика"... Мила остановила свой взгляд на одной толстой книге.
– Адольф Гитлер. Маин Кампф, - в слух, прочла она надпись на корешке.
Гоша вошел в комнату, держа в руках чашки с чаем.
– Ты читаешь Гитлера?
– Повернувшись к нему, спросила Мила.
– Я уже читал, - ответил Гоша, ставя чашки на столик.
– Присаживайся. Я сейчас принесу конфеты.
Когда Гоша вернулся, Мила сидела на диване. Она сразу же задала вопрос:
– Ты презираешь людей?
– Я их не презираю. Иногда, я их ненавижу. Я ненавижу людскую трусость. Я ненавижу их за то, что они отрицают все то хорошее, чего нет в них самих. Я ненавижу их за предательство. За их страх перед красотой, не понимая которую, они убивают. Я ненавижу это государство. Не страну, а именно государство. Мы почти ни чем не отличаемся от Советского Союза. Все делается по плану. У ментов, к примеру, по плану каждый месяц должен быть один взяточник. Поэтому с первых числах каждого месяца начинает прорабатываться какой-нибудь мелкий чиновник. К нему будут приходить каждый день и предлагать взятку. Он будет отказываться. Когда сроки поджимают, а план все еще не выполнен, взятку больше никто предлагать не будет. Пачку денег положат на стол, а те, кто будет стоять за дверью и смотреть в замочную скважину ворвутся в кабинет с камерой. Дело сделано! Завтра сдаем отчет, а послезавтра пойдем к другому взяточнику. В поликлиниках врачам, под страхом увольнения, запрещают выписывать детям лекарства на сумму, превышающую какие-то их придуманные лимиты. В итоге, что мы имеем? Если у родителей нет денег, чтобы купить дорогостоящие лекарства, то ребенок никак не лечится. По своей природе, многие люди ничем не отличаются от рыб в аквариуме. Они будут поклоняться тому, кто сегодня стоит с той стороны стекла и сыплет им корм в воду. И даже если кого-то выловят сачком и бросят на сковородку, они все равно будут продолжать поклоняться неведомому хозяину. А завтра к власти придет другой покровитель. С другой идеологией. С другими целями. Другим смыслом жизни, наконец! Он объявит все то, что сделал его предшественник вне закона. И рыбки начнут осквернять прежние идеалы. Когда режим Муссолини пал, и войска врага Италии вошли на ее территорию - народ приветствовал их со слезами счастья на глазах. А ведь девяносто процентов из них искренне верили в своего лидера. Они считали
его идеи правильными. Но стоило появиться более сильному врагу, как люди предали идею и своего правителя.– Ты не прав. Многим жилось ужасно при Муссолини...
– Я не об этом. Конечно, ты права. Но они ничего не делали, чтобы что-то изменить. Народа всегда больше, чем армии и всего остального бюрократического аппарата. Это лишь жалкие отговорки, что они ничего не могут сделать. Не хотят - это другой вопрос. Не могут - это ложь. Если тебе не нравится место, которое ты занимаешь - смени его. В каждом из нас живет свой лидер. Но мы подчиняемся кому угодно, только не себе. Если сейчас исчезнут все президенты, шейхи, короли и парламенты, мы начнем предавать самих себя.
– А что если люди в один момент осознали вред идеологии фашизма? И осознали они это именно в тот день, когда этот самый фашизм пал?
– Такое совпадение могло быть, - задумчиво ответил Гоша.
– Но Муссолини не единственный пример. Ирак, Югославия... Знаешь, что писал Гитлер?
Гоша встал и подошел к книжной полке. Глазами пробежал по корешкам книг. И достал одну.
– Это Маин Кампф, - садясь обратно в кресло, Гоша показал Миле обложку. В книге было много закладок, сделанных их аккуратно нарезанных полосок бумаги.
– Преданность, верность, готовность к самопожертвованию, умение молчать - вот добродетели, которые очень нужны великому народу, - Гоша замолчал. Сделал глоток чая. Отправил в рот конфету, а потом сказал: - Я не фашист. Много я осуждаю. Но идеи Гитлера имеет гораздо большее значение, чем принято думать в современном обществе. Просто советская власть...
– Ты хочешь сказать, - перебила его Мила, - что наши отцы и деды должны жить по принципам, сформулированным тем, против кого они воевали? Это же издевательство над ними.
– А, к примеру, российский гимн - это не издевательство над ними?! Люди жили и боялись тридцать лет. Тоталитарный режим пал. Деспотизм закончился. И вот сейчас российская власть плюнула в лицо своему народу, за права которого они так сильно борются! К тому же у меня не было ни отца, ни матери. Ни тем более, деда. Я вырос в детдоме.
– Правда?
– Правда. Расскажи лучше о себе.
– О себе?
– Растерялась Мила.
– Ну, ладно... Я росла в тех районах на окраине города, где девочки уже в четырнадцать лет отсасывают у дальнобойщиков и водителей автобусов за полбуханки черного хлеба, а за пачку сигарет согласны переспать без презерватива.
Приблизительно в этом возрасте я дружила с ребятами из моей школы. Мы все выпадали из общей картины класса. Как говорится, были вне формата. За это нас и не любили. Мы никогда не питали друг к другу особенно теплых чувств. Просто в какой-то момент мы объединились. Стали одним целым, слепленным из абсолютно разных кусков пластилина.
Нас было пятеро. Два парня: Денис и Владик. И три девушки: Ксюша, Наташа и я.
Родители Дениса развелись, когда ему было семь лет. Его мать бросила своего мужа, потому что встретила богатого человека. Никакой любви. Только деньги. Денис, по-моему, не сильно переживал из-за этого. "Новый" папа завалил его подарками. Он превратился в разбалованного ребенка. Его любили все учителя. Он мог безнаказанно задираться с остальными ребятами. Они его, вполне заслуженно, били за это. Но, конечно же, виноватыми никогда Денис не оставался. Учителя не слушали громких мальчишеских криков о том, как оскорблял их золотой мальчик. Они заранее определили, кто виновен, а кто нет.
В детстве Денис не думал, что в его жизни когда-нибудь может настать момент, когда она все потеряет. Такой момент настал, когда ему было четырнадцать лет.
Его мама становилась старше. Ее конкурентоспособность на рынке женских тел падала. Отношения с мужем совсем испортились, и вскоре он бросил ее с маленькой дочкой на руках и довольно большим сыном, который капризничал гораздо больше своей годовалой сестры.
С Ксюшей я имела счастье близко познакомиться в первом классе. Она хвасталась тогда, что не боится щекотки. Несколько мальчиков ее защекотали так, что она расплакалась. На следующий день, когда я пришла в школу, в коридоре стояла наша учительница и папа Ксюши. Меня подозвали. Я подошла. Мне рассказали, что я очень плохо поступила, когда так защекотала Ксюшу. Что ей накануне было очень плохо. Что она чуть не умерла... Представляешь, так и сказал ее папа: "Она вчера чуть не умерла." Рядом стояла виновница торжества и улыбалась. Я же молчала. Наверное, надо было сказать этому мужчине, что я не щекотала его дочку, но я не сказала. Я вообще ничего не сказала. Просто стояла и смотрела в пол.