Чтение онлайн

— Почему? — удивился Таоэг.

Реана пожала плечами.

— Откуда я знаю! Просто мне так больше нравится. ("Ага, — встряла Реда. — Просто боишься за кого-то отвечать, детка, вот и вся разница. Тоже мне, идеал высоких убеждений!" — "А ты вообще молчи, дохлятина!" — окрысилась Реана).

— Так по всему ж выходит, что я тебя отблагодарить должен, а что у меня есть? — задумчиво сказал Таоэг.

— Когда человек хочет кого-то отблагодарить, он говорит "спасибо"! — ехидно-наставительным тоном сказала Реана. — И лично меня такая благодарность вполне устраивает.

— А меня — нет, — серьёзно сообщил Таоэг. — От неблагодарных отворачиваются Вечные. Потому я всё ж таки придумал, что делать. Я расскажу тебе, как наши боги поделили сердца людей.

— В смысле?..

— Мой отец был побратимом одного мудреца, и тот раскрыл это отцу, хоть кроме

жрецов никто этого не знает. А отец рассказывал мне, как наши мудрецы разделяют людей по их сердцам. (Реана снова было дёрнулась спросить, но сообразила не перебивать) У одних сердце из земли, и они живут, заботясь о себе и своих родичах или друзьях там. Их нельзя подчинить либо сломать, как нельзя сломать мягкую землю. Земля не гниёт, потому они не делают подлостей, но не рассуждают, что добро, а что плохо, а о великих делах оставляют думать тех, кто на это годен. И такие не убивают и не грабят потому, что это противно их природе, хотя для семьи могут и украсть и на войне не трусы. У других сердце — трава, клонящаяся под ветром, слабая, горящая от солнца и гниющая от дождя. Эти увёртливы и лживы, и вообще, воротит меня от таких, — вставил Таоэг, — хотя их подлость не от злобы, а от слабости: сильный-то никогда не подлец. Отец говорил, что подлец жалок и жалок тот, кто ненавидит подлеца, вместо чтоб жалеть его. Ещё есть люди, у которых сердца подобны деревьям с толстым стволом и развесистой кроной. Они дают тень и защиту от ветра и дождя и кормят, и стоят крепко на земле. И коли корни крепки, никакая буря не повалит дерево, и будет оно стоять долго, ежели не придут сталь и огонь. Но есть деревья со слабыми корнями и гнилой сердцевиной, и люди, чьи сердца такие, заботятся одно лишь о своей наживе да тянут соки изо всех, кто рядом. А ещё есть люди со ртутью в сердце, и их нельзя ухватить либо покорить, либо сломать, либо ещё как подчинить себе, потому как они беспокойны, ровно перелётные птицы перед зимой, и уходят, чтобы быть свободными, а живут без подлости и без гнили, хотя клянутся только именем Килре, чье бы имя ни называли [считается, что Килре слышит клянущихся его именем, но тут же забывает о них, а потому не карает клятвопреступников]; и они не помнят зла, и рады тому просто, что живут, и такой уж смеялся бы и на собственных даже похоронах, ежели б мог.

— Я бы предпочла быть ртутью, — сказала Реана.

— А у тебя и ртути в сердце немало, — согласился Таоэг, — сердце редко цельное: людей-то не восемь и не триста разных, а как звезд на небе. У всех почти намешано разного в сердце, и бывает, что золота пополам с гнилой травой.

— А есть и золото?

— Есть. Я и до золота договорю, погоди. Есть ещё люди с сердцем из стали. Они крепки и честны, а словом не искусны, но прямые и жесткие, как удар, и как дела их, которые со словом не расходятся, потому что и слово, и дело идут от сердца. Они твёрдо держатся за то, чему верят, и сталь сломать у всех почти кишка тонка, ну а согнуть и вовсе невозможно. Но от крови сталь ржавеет, и человек со стальным сердцем может проржаветь, ежели слишком поверит своей силе и забудет Хофо, поклоняясь Таго.

— Ты в здешних богов веришь? — умеренно удивилась Реана. — Не в своих?

— А я и своим молюсь, как же, да и этим ведь тоже. Разве ж можно богов-то оскорбить? — Таоэг покачал головой. — Здесь ведь, где Оа и Айо, и Верго, и Тиарсе — здесь их же всех почитают, а боги завсегда очень сильны там, где в них верят. Это ж глупо — прийти на чужбину и оскорбить тут же тутошних. Не по-правильному это.

— Да уж, чего правильного… — мотнула головой Реана. — Дура я вообще-то, что сама не соображаю. Но ты продолжай! Ты о стали говорил.

— Не надоело ещё? Ну слушай. Сталь, значит? А ещё есть сердца из серебра, и серебро не гниет и не ржавеет, а остается светло, как звезда сквозь тучи. И такого человека не согнуть, и сломать очень сложно. Да только и серебро не вечно, может потемнеть и может стать даже черным, если человек не заботится о своем сердце, а больно уж горд либо ненавидит вместо жалости.

— Ну а золото? — опять поторопила Реана, когда Таоэг замолчал. — Всё круто, вечное и нетленное, и ничего его не берет?

— Вечное, а как же, — согласился Таоэг. — Но мягкое. Сердце из золота нетвёрдо в убеждениях, и хоть не злой человек, такой запросто подчинится умному, хотя бы и гнилому. Такой человек, с золотым сердцем, добр, но дурень дурнем. И уж не знаю, что лучше: просто сталь либо черное серебро — или золото в стальных лапах.

— Красиво! — сказала Реана. — Замечательное деление,

спасибо тебе!

Таоэг довольно улыбнулся, а Реана пошевелила пальцами в ботинках: холодно. Чёрные волосы её спутника опушились инеем, и её собственные — тоже, в чём Реана убедилась, потрогав рукой вылезшую из-под капюшона прядь. Причём, таять от прикосновения иней не собирался. Как выяснилось, подмерзать Реана начала не слишком рано: до края леса оставалось не больше километра. Край этот упирался в крутой склон невысокого взгорка, какими изобиловали окрестности, и впереди никакого вида не открывалось. Слева — тоже, там чернел терновник в человеческий рост. Справа же пригорок огибала довольно широкая промоина около метра в глубину, по дальнему от леса краю которой едва угадывалось под снегом какое-то подобие тропинки. Тропинкой оно и оказалось, и она, по словам Таоэга, выводила на дорогу, скрытую за взгорком, совсем неподалёку, — а самому Таоэгу пора было отправляться назад, что он, попрощавшись, и сделал.

Реана почти символически пришпорила коня, но тот охотно подчинился, перешагнул через промоину и, отфыркиваясь от хлопьев снега направился по чуть заметной дорожке, высоко поднимая ноги и аккуратно опуская их в снег. За взгорком действительно почти сразу же обнаружилась дорога со снегом не слишком утоптанным, но все же более удобным для езды, чем сугробы. Было около полудня. Ещё примерно часа через полтора Реана поняла, что неплохо бы перекусить.

"А я, между прочим, тоже холод чувствую, — сообщила Реда. — Это, положим, не слишком страшно, но твоя беспомощность меня раздражает. Ты никогда не пробовала согреться усилием воли?"

"Пробовала. И даже согрелась", — гордо ответила Реана. "Ненадолго, правда", — мельком подумала она. И вдруг поняла, что эту её мысль Реда не услышала. Реана даже не пыталась объяснить себе, откуда такая уверенность: знаю и все! Чуть поразмышляв на эту тему — и стараясь не выбиться из "режима секретности", — Реана раскусила технологию. Это оказалось похоже на попытку обмануть проницательного собеседника. Чтобы провернуть такое, нужно освоить всего одну уловку: самой поверить, что говоришь правду. В данном случае отличались лишь детали: нужно было просто не оформлять мысли в слова, а позволить им мелькать на периферии сознания бегущей строкой и себя же убедить, что бегущей строки нет, а если есть, то всё это ерунда, недостойная царственного внимания. Мысли в "бегущей строке" пролетают быстро, не тратя времени на примерку словесной оболочки, так что эти размышления отняли у Реаны совершенно мизерное мгновение. Ровно столько времени, сколько прошло до ответной реплики Реды:

"Ладно, — сказала она, — обогревом, значит, можно уже не заниматься, — сама натренируешься, раз однажды хоть что-то получилось. Может, научить тебя костер разжигать?"

"Вот уж спа-асибо! — сказала Реана. — Я уже месяца два как научилась — и без твоего чуткого руководства".

"Детка, я не про кремень и огниво. Я про магию, — сказала Реда таким тоном, что "детка" почувствовала себя полной кретинкой. — Только сначала нужно ознакомиться с письмом, которое ты так небрежно сунула в сумку".

"Вот ещё! — дернула плечом Реана. — Тебе никто не говорил, что читать чужие письма невежливо?"

"Я быстро научилась не слушать идиотских советов. В зависимости от того, что именно в письме, я решу, так ли уж мне нужно в Нори-ол-Те, даже если тебе и не терпится узнать, какого цвета глаза у Кеила".

"Что-то все сегодня зациклились на глазах этого красавчика, — раздражённо сказала Реана. — Хоть что он такое? Здешний эквивалент смерти?"

"Он — Проводник Умерших. Ты письмо доставай, а не перескакивай на левые темы".

"Не буду я это письмо читать! Лучше покажи, как огонь магией разжечь, раз уж обещала".

"Я ничего не обещала. И зачем тебе учиться магии — перед смертью?"

"А чтоб дурой не помереть", — усмехнулась Реана.

"Ну, тут тебе уже ничто не поможет, — с издевательским сочувствием сказала Реда. — Ладно, смотри…"

Учиться таким манером оказалось очень продуктивно. Схема была до смешного проста: как и в случае с чтением мыслей, Реда показала лишь один раз, после чего её ученица уже самостоятельно лихо зажигала. Реана объяснила это себе так: магия относится к тем умениям, которым можно безрезультатно учиться всю жизнь, а можно усвоить урок сразу же, и потом уже не забудешь. Все дело в том, чтобы понять — осознать, ощутить — принцип, как в хрестоматийных примерах с катанием на велосипеде и умением свистеть и плавать. А когда учитель находится внутри тебя, не понять принцип довольно сложно, как ни крути.