Хроники Ехо
Шрифт:
Леди Лаюки села рядом со мной. Я чувствовал, что у нее на языке вертится какой-то невысказанный вопрос, но она не решается произнести его вслух. Не то боится меня обидеть, не то опасается влезть в какую-то страшную чужую тайну.
– Хочешь о чем-то меня спросить? – я не выдержал первым. – Валяй, не стесняйся. После того как мы пережили гибель человечества, – какие могут быть секреты?
– Ты только не обижайся, – попросила она. – Не станешь обижаться?
– Обижаться? – удивился я. – Не думаю. Тебе придется здорово постараться, чтобы я обиделся.
– Ну смотри… Я вот что хотела узнать, сэр Макс: как ты справляешься с желанием убивать людей голыми руками? Я же вижу, ты очень хорошо справляешься.
– Что-о-о?!
Я ожидал чего угодно, только не этого.
– Ну
– Ну, – растерянно сказал я, – думай что хочешь, но тогда я действительно блефовал. В смысле врал без зазрения совести, рассчитывал, что мне поверят. Очень старался быть убедительным. Судя по всему, мне это удалось – вот тебя даже провел. Больше всего на свете я боялся, что Илка откажется готовить противоядие: что бы я тогда стал делать? Я индюшку-то голыми руками убить не сумел бы, не то что человека. Даже не знаю, как за это дело браться и с чего начинать. Разве что ядом могу плюнуть, но это, кажется, считается колдовством, а значит пока нельзя… И кстати, плеваться ядом я тоже не слишком люблю, если тебе это интересно. Пару раз приходилось – никакого удовольствия. Напротив, сплошное огорчение, даже если совсем отъявленного мерзавца угробил.
– Странное дело, – удивилась Лаюки. – Я чувствую, что ты сейчас говоришь правду. Но и вчера ночью ты тоже говорил правду, я в этом совершенно уверена. Я, собственно, разговор завела только потому, что хотела помочь. Мания убийства – серьезная проблема, но у меня в семье всегда знали, как с этим справляться…
– Спасибо, – вежливо сказал я. – У меня есть пара-тройка проблем, но мания убийства – не первоначальная, мягко говоря. Вот если бы у тебя в семье хранился древний секрет, позволяющий спать всего два часа в сутки и прекрасно себя чувствовать, это бы мне действительно пригодилось. Но тут даже сэр Джуффин кроме бальзама Кахара ничего присоветовать не может, так что я и не надеюсь.
Дабы подкрепить слова делом, я пожелал ей доброй ночи и полез в спальный мешок. Лаюки проводила меня недоверчивым взглядом. Небось все еще пытается понять, когда я сказал правду: вчера или только что? Я мог ей только посочувствовать: моя матушка билась над аналогичной задачей лет двадцать, пока я не исчез из поля ее зрения окончательно.
А ответ, в сущности, прост: я всегда говорю правду и только правду; другое дело, что правд у меня очень много – на все случаи жизни. Я сам свято верю в любую чушь, слетающую с моих губ, – верить-то верю, но не дольше пяти минут. Потом использованную по назначению правду следует забыть навсегда – за ненадобностью. Не сделать бывшую правду текущим враньем, а именно забыть. Это важное уточнение.
Потом было утро, новая порция травяного чая, дележка предпоследней шоколадки и последнего дворцового пирога, черствого как подошва, но все еще вкусного. Припасы наши как-то неожиданно подошли к концу. В то утро Лаюки с ужасом обнаружила, что забыла уложить в рюкзаки три из четырех, заранее приготовленных свертков с едой, а Моти практически в слезах покаялся, что оставил в хижине своей зазнобы почти весь шоколад. Любовь делает людей великодушными и нерасчетливыми, известное дело.
Надо отдать должное Королю: он даже не нахмурился. Объявил, что мы вполне можем промышлять охотой и рыболовством, дескать, не впервой. Тем более, добавил он, припасы всегда заканчиваются раньше, чем путь, проверено опытом многочисленных экспедиций. Очевидно, это один из малоизученных законов природы: даже если везти за собой целый обоз с продовольствием, однажды ночью этот самый обоз увязнет в болоте – и прощай сытная жизнь! Так что лучше уж просто забыть припасы дома – меньше хлопот.
Виновники
надвигающегося голода поняли, что проклинать их никто не собирается, и заметно приободрились, а я тут же принялся оглядываться по сторонам в поисках съедобной растительности. Охотником я никогда в жизни не был, зато инстинкт собирателя во мне не истребим. Даже в Ехо я регулярно умудрялся возвращаться домой с полными карманами мелких уличных груш, случайно обнаруженному в двух кварталах от дома кустарнику с ягодами радовался куда больше, чем регулярной выдаче жалованья, а когда поселился в Новом городе, где жилые дома, как правило, окружены небольшими садами, повадился совершать тайные набеги на соседские посадки. Столичные жители все равно не интересовались жалким своим урожаем, а для меня нет ничего вкуснее, чем кислый фрукт неизвестной породы, выросший за чужим забором.Словом, необходимость добывать еду в лесу казалось мне скорее дополнительным развлечением, чем серьезной проблемой. Оставалось надеяться, что в лесах Муримаха произрастают не только вурдалачьи ягоды, но и совершенно безвредные плоды.
Полдня я досаждал своим спутникам, вынуждая их читать мне лекции о вкусовых качествах и полезных свойствах разнообразной лесной растительности. Однако из этого вышел толк: я понемногу разобрался в местной ботанике, и когда на закате леди Лаюки удалось подстрелить из рогатки Бабум зверька, похожего на зайца, но с огромными, круглыми, как у Микки-Мауса, ушами, я вручил ей охапку ароматных трав, с которыми, пожалуй, даже мои стратегические пакетные супчики вышли бы вполне съедобными. Впрочем, я их пока оставил в рюкзаке, на совсем уж черный день.
На следующий день никакого зверья нам не попалось, но мы не унывали. Разобрали рюкзаки и нашли там немало интересного: несколько конфет, сверток с сырными коржиками, полдюжины сухарей и одинокую копченую колбаску, твердую как камень, но, как выяснилось, чертовски вкусную.
Поскольку боги охоты за что-то на нас прогневались, потом пришел черед пакетных супчиков. Вопреки моим опасениям, отравителем меня не сочли. Напротив, мои избалованные, казалось бы, дворцовой кухней спутники наворачивали разбавленные кипятком и сдобренные лесными травами концентраты так, что за ушами трещало, и провозглашали меня своим спасителем – причем куда с большим энтузиазмом, чем в тот день, когда я действительно спас нашу экспедицию от серьезных неприятностей. Но чудесная кормежка, в ходе которой можно без всякого колдовства худо-бедно насытить четверых взрослых людей одним маленьким пакетиком, впечатлила их куда больше.
За полдюжины дней мы трое изрядно осунулись и обзавелись короткими колючими бородками. Только облика леди Лаюки не коснулись романтические перемены. Я окончательно сдружился со своими спутниками; трудно было представить, что еще дюжину дней назад мы с Моти и Лаюки вовсе не были знакомы. Король, впрочем, упорно продолжал обращаться ко мне на «вы», но это вежливое обращение было единственным напоминанием о разделявшей нас иерархической пропасти. В настоящее время его неутомимость, неизменно приподнятое настроение и чудесная способность лазать по деревьям за орехами казались мне куда более важными свидетельствами исключительности Его Величества Гурига Восьмого, чем Королевская шляпа, красовавшаяся сейчас, как я понимаю, на голове его двойника.
Скудные трапезы не то чтобы всерьез омрачали нашу жизнь, но, чего греха таить, все мы изрядно ошалели от такой суровой диеты. Нечего и говорить, что, когда лес поредел, а вдалеке показалась зеленая островерхая крыша усадьбы, не просто прибавили шагу, а перешли на галоп. Нам мерещились сочные окорока, хрустящие пироги и призывное бульканье наваристого супа. Даже леди Лаюки утратила обычную невозмутимость, а уж о нас-то и говорить нечего.
Однако судьба не спешила нам улыбаться: усадьба была окружена высоченным забором цвета болотной ряски, а ворота заперты изнутри на засов. Дом выглядел обитаемым, даже обжитым, из трубы валил дым, где-то в глубине двора звенели и скрежетали неведомые хозяйственные инструменты, но отпирать нам никто не торопился. Сперва мы стучали вполне деликатно, потом стали колотить ворота кулаками и ногами – безрезультатно.