Чтение онлайн

В Имоле сторонники Церкви звались Бриччи; сторонники Империи – Мендули. Но императорская партия в Имоле была полностью разбита [1626] . А сторонники Церкви там из-за какого-то соперничества или тщеславия разделяются на две группировки, потому что хотят править Алидучи, а прежде правили некие Нурдули. Это проклятие уже перекидывается на жителей Модены и обнаруживается в Реджо. Да не допустит Бог, чтобы подобное случилось в Парме, где тоже есть опасность возникновения чего-либо похожего [1627] . Об этом Господь сказал, Лк 11, 17: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет». Также Суд 5, 15–16: «В племенах Рувимовых большое разногласие». Поэтому хорошо быть на небе, где нет партий, разделений, тщеславия, но все там находится в общем владении и общем пользовании, по слову Писания, Пс 121, 3: «Иерусалим, устроенный как город, слитый в одно». Также 1 Мак 8, 16: «Все слушают одного, и не бывает ни зависти, ни ревности между ними».

А теперь перейдем к Тоскане /f. 367d/ и быстро закончим с этим, так как нам надо рассказать о многом другом, чего нельзя опустить. Наиболее знаменитые города Тосканы, по моему мнению, – это два следующих, а именно Пиза и Флоренция. В Пизе правили Конти и Висконти, и пизанцы были большими приверженцами Империи. И подобно тому, как кремонцы в Ломбардии, пизанцы в Тоскане сражались за Империю. В свою очередь, во Флоренции со стороны Церкви правили гвельфы, со стороны Империи – гибеллины, и от этих двух партий получили название и сохраняются до настоящего времени партии по всей Тоскане; и все выпили чашу ярости Господа, выпили до дна [1628] . И даже те, у кого дела были

чуть получше, не могут похвастаться, что избежали меча негодования и отмщения Божия, так как если в своих городах они творили расколы и разделения, то и они «были разделены яростью лица Его» (Пс 54, 22) [1629] , а именно лица Бога. О чем следующее, Пс 5, 11: «Отвергни их, ибо они возмутились против Тебя». Что было должным образом прообразовано в Книге Бытия, 49, 7, где Иаков о двух своих сыновьях, которые согрешили, сказал: «Разделю их в Иакове, и рассею их в Израиле». И еще, Иер 6, 19: «Я приведу на народ сей пагубу, плод помыслов их; ибо они слов Моих не слушали и закон Мой отвергли». И еще, Иер 11, 11: «Вот, Я наведу на них бедствие, от которого они не могут избавиться, и когда воззовут ко Мне, не услышу их». И еще сказал Господь Иеремии, Иер 15, 1–4: «Хотя бы предстали пред лице Мое Моисей и Самуил, /f. 368a/ душа моя не приклонится к народу сему; отгони их от лица Моего, пусть они отойдут. Если же скажут тебе: "куда нам идти?", то скажи им: так говорит Господь: кто обречен на смерть, иди на смерть; и кто под меч, – под меч; и кто на голод, – на голод; и кто в плен, – в плен. И пошлю на них четыре рода казней, говорит Господь: меч, чтобы убивать, и псов, чтобы терзать, и птиц небесных и зверей полевых, чтобы пожирать и истреблять; и отдам их на озлобление всем царствам земли». Насколько это было верно, видели мои глаза и огромное множество других, но, помимо всех, видели те, кто испытал это на себе.

Итак, все вышеупомянутые партии и расколы, и разделения, и проклятия, как в Тоскане, так и в Ломбардии, как в Романье, так и в Анконской марке, и в Тревизской марке, да и по всей Италии, совершил Фридрих, который некогда был провозглашен императором. И за это он был очень хорошо наказан, «ибо он от руки Господней принял вдвое за все грехи свои» (Ис 40, 2), потому что он получил наказание сполна, душевное и телесное. Но и вельможи его королевства, которых он возвысил из ничтожества и вознес из праха, подняли на него пяту [1630] и не сохранили ему верность, но предали его, так что исполнилось пророчество, Авд 1, 7: «До границы выпроводят тебя все союзники твои, обманут тебя, одолеют тебя живущие с тобою в мире, ядущие хлеб твой нанесут тебе удар. Нет в нем смысла», а именно во Фридрихе, который считал себя мудрым. Так же поступили с ним тираны, о которых мы говорили выше. Но и они были наказаны, не потому что покинули Фридриха, которого они узнали с дурной стороны, но потому что сами совершили много грехов.

Я /f. 368b/ знал большинство тех, кого упомянул; и они вскоре исчезли из мира и по большей части плохо закончили свою жизнь, так как «пошли за суетою, и осуетились» (Иер 2, 5). «И погубил дни их в суете и лета их в смятении» (Пс 77, 33). «На скользких путях поставил Ты их и низвергаешь их в пропасти. Как нечаянно пришли они в разорение, исчезли, погибли от ужасов! Как сновидение по пробуждении, так Ты, Господи, пробудив их, уничтожишь мечты их» (Пс 72, 18–20). Здесь также можно повторить слова Варуха, 3, 16–19: «Где князья народов и владевшие зверями земными, забавлявшиеся птицами небесными, и собиравшие серебро и золото, на которые надеются люди, и стяжаниям которых нет конца? Где те, которые занимались серебряными изделиями, и которых изделиям нет числа? Они исчезли и сошли в ад, и вместо них восстали другие». Они сами также могут сказать то, что говорится в Книге Премудрости об осужденных, 5, 6–14: «"Итак мы заблудились от пути истины, и свет правды не светил нам, и солнце не озаряло нас. Мы преисполнились делами беззакония и погибели и ходили по непроходимым пустыням, а пути Господня не познали. Какую пользу принесло нам высокомерие, и что доставило нам богатство с тщеславием? Все это прошло как тень и как молва быстротечная. Как после прохождения корабля, идущего по волнующейся воде, невозможно найти следа, ни стези дна его в волнах; или как от птицы, пролетающей по воздуху, никакого не остается знака ее пути, но легкий воздух, ударяемый крыльями и рассекаемый быстротою движения, пройден движущимися крыльями, /f. 368c/ и после того не осталось никакого знака прохождения по нему; или как от стрелы, пущенной в цель, разделенный воздух тотчас опять сходится, так что нельзя узнать, где прошла она; так и мы родились и умерли, и не могли показать никакого знака добродетели, но истощились в беззаконии нашем". Ибо надежда нечестивого исчезает, как прах, уносимый ветром, и как тонкий иней, разносимый бурею, и как дым, рассеиваемый ветром, и проходит, как память об однодневном госте».

Потому прекрасно сказал некто, рассуждая о презрении к миру:

Мира цветение есть обольщение, душам грозящее. Жизнью влекомые гибнут негаданно, смертью застигнуты. Гордые ль силою, быстрые ль разумом, все беззащитствуют, Ибо последняя грань неминуема всякому сущему. Все, что возвышено хвалой и славою, дымом рассеется, Все, что в столетиях славится дивностью, длится лишь временно. Мира богатствами, мира приятствами кто ни пленяется, Всяк обессилеет, сражен ли бедностью, смертным ли лезвием. Тщетны стенания: гибель заведома. Что пользы сетовать, Если насильственно иль безнасильственно смерть неминуема? Все преходящее низко и суетно, ибо кончается. Кто ему рабствует – в пороках бедствует: видим воочию. Мирские радости жалостным образом клонятся к гибели, В том, что минуется, нет вероятности долгого счастия. Много ли прибыли в красивом облике, в ланитах розовых, И в раззолоченной пестроодежности убора пышного? Смерть ненавистная не снисходительна к виду пригожему, Смерть ни с сословием, ни с состоянием не посчитается, Смертью безжалостной все суевидное близится к пропасти, Она уродует все, что красуется, все, что тщеславится: Всем, кто прельщается мирским роскошеством, несет прозрение, Являя любящим плоть посинелую, плоть бездыханную. Лик обаятельный, нега прелестная, всем вожделенная, Вмиг обезжизневши, станет в могильнике снедью червивою. Все, что любовников весело тешило нежною радостью, Будет, отвратное, стиснуто в тесные гробы подземные. /f. 369a/ Хвальное губится, стройное рушится, в гробе скрывается, Плоть прахом сделалась, прах с прахом смешаны, тлен тлена тленнее. Пышность Тиберия [1631] , доблести Цезаря, речь Цицеронова Днесь, нам невидимы, мнятся и кажутся смутным преданием. Ведаем: некогда мир в восхищении славил Вергилия – Но за могилою он ли утешится этою славою? Мужу Платону ли душу описывать, если от этого Всей его мудростью смерть необорная не остановится? Нет, ни грамматика, ни диалектика, ни красноречие, Милое Туллию, нам не спасение в смертном изгнании. Стало быть, стало быть, смертному надобно мериться к подвигу Богоугодному и неподвластному смерти прожорливой, Чтобы когда уже мирские ценности сгинут, бесследные, Нам удостоиться славы и радости неистлевающей.

Аминь. /f. 368c/ [1632]

Блаженный Григорий говорит об этом предмете в конце третьей книги «Диалогов» [1633] таким образом: /f. 368d/ «Мир сей нам должно было бы презирать, даже если бы он льстил, если бы ласкал душу успехами. А после того, как он столь истязает нас плетями, столь мучает неудачами, столь отягощает ежедневными печалями, о чем другом он кричит нам, как не о том, чтобы его не любили?» К этому же относится и то, что говорит Иероним: «О если бы мы могли подняться на такую высоту, с которой мы видели бы всю землю у наших ног, я бы показал тебе развалины всего мира, племена, раздавленные племенами; одних терзают, других убивают, третьих поглощают волны, четвертых увлекают в рабство. Здесь свадьба, там слезы. Те рождаются, эти умирают. Одни купаются в роскоши, другие просят милостыню. Но и те люди во всем мире, которые живут ныне, вскоре исчезнут. Слова побеждаются величием дел, и ничтожно все, что мы говорим. Итак, давайте вернемся к самим себе и посмотрим немного на нашу жизнь. Замечал ли ты, прошу тебя ответить, как ты был младенцем, отроком, юношей, как вступил в пору зрелости, как стал стариком? Мы ежедневно умираем, ежедневно изменяемся. И однако мы верим, что мы вечны». И я знаю это, так как «сколько значков у писца, столько утрат в моей жизни, и мгновения нашей жизни убывают непрерывным потоком. Прибыль имеем мы лишь в том, что мы объединены любовью к нам Христа» [1634] . Августин: «Почему ты мечешься от одного к другому? Люби одно благо, в котором соединено все благое, /f. 369b/ и этого довольно; желай простого блага, которое есть все благо, и этого достаточно» [1635] . И еще Августин: «О жалкая плоть, ты должна была любить ту жизнь, где жизнь без смерти, где молодость без старости, где свет без тьмы, где радость без печали, где мир без раздоров, где воля без несправедливости, где царство без изменений. Ты должна была следовать этим семи примерам» [1636] . /f. 369a/

Теперь нам осталось рассказать о легатах римской курии, которые в мои дни были в Ломбардии. Первым из них был господин Уголин [1637] , кардинал ордена братьев-миноритов, то есть управитель и протектор, и корректор братства и устава блаженного Франциска, которому он был ближайшим другом; впоследствии он стал папой Григорием IX [1638] . Уголин сделал много добрых дел, которые подробнее описываются нами в другом месте. Вторым был господин Райнальд, епископ Остийский [1639] , который также был кардиналом ордена братьев-миноритов и имел те же обязанности, что и предыдущий; впоследствии он стал папой Александром IV [1640] . Когда же он был легатом в Ломбардии, господин Фома, кардинал, родом из Капуи, был его товарищем в этом легатстве. Господин наш папа Григорий IX, о котором мы упомянули выше, в честь блаженного Франциска сочинил гимн «Сошло с небес Дитя» и респонсорий «Содрогаюсь от бедности», и секвенцию «Последняя глава дракона», и другую секвенцию о страстях Христовых «Плачьте, души верующих»; и, по просьбе братьев-миноритов, он поставил кардиналом будущего папу Александра IV. Этот папа, Александр, канонизировал святую Клару [1641] /f. 369b/ и сочинил в ее честь гимны и молитвы. Господин Фома, кардинал, родом из Капуи, был лучшим составителем писем в курии, и именно он составил то письмо, которое верховный понтифик [1642] послал господину Фридриху, бывшему императору, порицая его за многочисленные и разнообразные выходки, защищая себя и Римскую церковь от нападок и напоминая ему обо всех оказанных услугах и благодеяниях. Начало же этого послания было в таком духе: «Наше письмо, как ты написал, вызвало твое удивление, но еще удивительнее было твое для нас». Он также сочинил в честь блаженного Франциска гимн «В небесной коллегии», и другой гимн, «Красота нравов», и респонсорий «Стрелу плоти». Подобным же образом он сложил секвенцию о блаженной Деве, а именно «Да возрадуется Богородица Дева», только слова. Кант же по его просьбе сочинил брат Генрих из Пизы, который был моим кустодом и учителем пения [1643] . Контракант сочинил брат Вита из Лукки, из ордена миноритов, который также обучал меня пению [1644] .

После вышеупомянутых был послан легатом в Ломбардию господин Октавиан, кардинал-диакон [1645] . Он был прекрасный человек и знатного происхождения, а именно из сыновей Убальдино дель Муджелло из Флорентийского епископства. Он был большим /f. 369c/ приверженцем Империи, но из чувства долга иногда делал кое-что для пользы Церкви, зная, что для этого он и был послан. Поэтому, когда во время осады императором Пармы я был в Лионе [1646] и господин Гульельм Фиески, кардинал-диакон, племянник папы Иннокентия IV, однажды спросил меня, что говорят пармцы о легате господине Октавиане, я сказал ему в ответ: «Пармцы говорят, что он будет предателем Пармы, как был предателем Фаэнцы» [1647] . Тогда господин Гульельм сказал: «Ах, ради Бога! В это нельзя поверить». Я ответил ему: «Я не знаю, можно или нельзя поверить, но так говорят жители Пармы». «Хорошо, хорошо!», – сказал господин Гульельм.

Тогда я подумал, что верно говорят о кардиналах, что иногда некоторые из них в глубине души не любят друг друга, однако ради сохранения своего достоинства перед посторонними защищают друг друга и выказывают взаимную любовь. И вот тогда я понял: то, что я слышал, верно. При том разговоре присутствовали столь многие, что один буквально дышал в затылок другому, и все желали услышать новости из Пармы. Ведь там решалась судьба Римской церкви и всех клириков, как в каком-нибудь поединке, где победа ожидается с любой стороны. Ибо император к тому времени уже был отстранен от власти, а римская курия находилась за пределами своих владений, в изгнании, во французских землях, в городе Лионе; и Парма вступила в битву в защиту Церкви и храбро сражалась, ожидая помощи и победы от неба. Фридрих же, бывший император, упорно осаждал Парму, сильно раздраженный, «как медведица в поле, у которой отняли детей» (2 Цар 17, 8), наполняя все вокруг громкими и страшными голосами и наводя ужас своими воплями. Когда же присутствовавшие услышали такие мои речи, они удивились и, я /f. 369d/ слышал, говорили друг другу: «За всю нашу жизнь мы не видели ни одного брата, столь безбоязненного и говорящего без опаски». Они говорили это потому, что видели меня сидящим между патриархом Константинопольским [1648] и кардиналом, поскольку кардинал предложил мне сесть, а я не счел возможным отвергнуть и презреть предложенную честь. А также потому, что они видели и слышали, как я произносил такие речи о таком человеке и в присутствии таких людей. Я же был в то время диаконом и молод – мне было 25 лет [1649] . После уже я узнал, что сын Сирахов дает полезный совет, когда говорит, Сир 8, 22: «Не открывай всякому человеку твоего сердца, чтобы он дурно не отблагодарил тебя». А также Сир 11, 29: «Не всякого человека вводи в дом твой, ибо много козней у коварного». Также Сир 37, 31: «Ибо не все полезно для всех, и не всякая душа ко всему расположена». Также Иов 21, 6: «Лишь только я вспомню, – содрогаюсь, и трепет объемлет тело мое».

Когда я вернулся в Ломбардию, господин Октавиан еще многие годы был легатом в Болонье; я много раз трапезовал вместе с ним [1650] , и он всегда усаживал меня во главе своего стола, так что между мной и им не было никого, кроме брата – моего товарища [1651] , а сам он занимал третье место от головы стола. Тогда я делал то, чему учит Мудрец в Притчах, 23, 1–2: «Когда сядешь вкушать пищу с властелином, то тщательно наблюдай, что перед тобою, и поставь преграду в гортани твоей». И так и следовало поступать, потому что весь зал дворца был полон участников трапезы. Угощение при этом было обильным и достойным, «и вина царского было множество, по богатству царя» (Есф 1, 8), и всякие изысканные блюда. Тогда во мне зародилась любовь к кардиналу, /f. 370a/ по слову Писания, Притч 19, 6: «Многие заискивают у знатных, и всякий – друг человеку, делающему подарки». И еще: «Восславит тебя, ибо ты сделал добро ему» (Пс 48, 19) [1652] . И пригласил кардинал меня и товарища моего в любой день приходить к трапезе его. Но я полагал, что нужно поступать, как учит сын Сирахов, 13, 12–13: «Когда сильный будет приглашать тебя, уклоняйся, и тем более он будет приглашать тебя. Не будь навязчив, чтобы не оттолкнули тебя, и не слишком удаляйся, чтобы не забыли о тебе». И еще, Притч 25, 17: «Не учащай входить в дом друга твоего, чтобы он не наскучил тобою и не возненавидел тебя». Также говорили об этом кардинале, что он якобы был сыном господина нашего папы Григория IX. Может быть, потому, что тот любил его особой любовью.

Также я видел дочь этого кардинала, монахиню в каком-то монастыре, и она пригласила меня и очень просила, чтобы я стал ее духовным другом, поскольку она хотела быть моей духовной дочерью. И она не знала, чья она дочь и кто ее отец, я же хорошо это знал. И я сказал ей в ответ: «Я не хочу, чтобы ты была моей подругой, ибо Патеккьо говорит: Ведь для меня запретны разговоры [1653] . Он хочет сказать, что досадно иметь подругу, с которой ее друг не может беседовать; какова и ты, коль скоро затворилась в монастыре». И она сказала мне: «Ну, если мы не можем беседовать, по крайней мере возлюбим друг друга в сердце своем и будем молиться "друг за друга, чтобы исцелиться" (Иак 5, 16)». И я подумал, что она хотела осторожно завлечь меня и приблизить к себе, чтобы я возлюбил ее. И я сказал ей [1654] : «Блаженный Арсений сказал римлянке, которая пришла из Рима увидеть его, когда она ему представлялась: "Я молю Бога, чтобы он уничтожил память о тебе в моем сердце". Та, услышав такие слова, очень расстроенная, вернулась в Рим /f. 370b/ и от печали занемогла. Узнав об этом, архиепископ Теофил пришел к ней, дабы утешить ее. Ведь она была знатной римской госпожой. Она же говорила: "Вот я умру от тоски". Архиепископ сказал ей: "Разве ты не знаешь, что ты женщина? А враг с помощью женщин атакует святых мужей, потому старец и сказал так. Ведь он постоянно молится о твоей душе". И, будучи таким образом утешена, она обрадованная вернулась к своей обычной жизни.