Герберт
Шрифт:
– Ты очень сильный человек, - отвечает Бербель.
Какая же все-таки пустота, подумал он. Бербель хочет видеть героя там, где его нет и быть не может. В чужих подвигах, в чужой силе и в чужих страстях находит она поддержку.
Он попробовал оторвать ее руки от своих плеч и не смог.
– Я и ты - просто мысленный образ, а на самом деле нас вовсе нет, - говорит Герберт.
– Ты притянула меня к земле и хочешь, чтобы я, сливаясь с тобой, стоял так вечно.
Бербель ничего не отвечает, но руки ее становятся еще теплее, она хочет переждать смутное время с моими руками на своих плечах.
–
Звук ушел, и Герберт очнулся. Он стоял посередине комнаты, сжимая руками спинку обычного деревянного стула. Оторвавшись от стула, Герберт подошел к телефонному аппарату и набрал номер. От предвкушения разговора с Бербель у него стало дергаться веко и засосало под ложечкой. В трубке послышался какой-то щелчок, будто ногтем щелкнули по мембране, сразу ощутилось пространство, открылась почти космическая пустота. И конечно же Герберт не мог знать, что номер находится под контролем политической полиции. На двенадцатом сигнале трубку сняли, и знакомый заспанный голос ответил:
– Слушаю.
– Я приехал.
– Да, я слушаю.
– Я говорю, что приехал.
– Кто это говорит?
– Это Герберт, - уставшим и почти равнодушным голосом произнес он.
Наконец она пришла в себя и стала что-то соображать.
– Откуда ты звонишь, когда ты вернулся?
Эти два вопроса последовали один за другим, и он понял, что она проснулась.
– Я вернулся.
– Приезжай ко мне.
– Прямо сейчас?
– спросил он.
– Да, прямо сейчас.
Он шел по темным улицам города в гости к девушке, о которой в Швейцарии почти забыл. Безлюдный настороженный город окутал его тяжелым предощущением катастрофы. Чем ближе он подходил к дому Бербель, тем сильнее становилось чувство страха. Парадное оказалось незапертым, а сам подъезд был хорошо освещен, и Герберт увидел, как на верхней лестнице между двумя бронзовыми женщинами с матовыми электрическими шарами в руках ползает неуклюжее существо, похожее на обезьянку. Один чулок у женщины-обезьянки был спущен до самой щиколотки, на вид ей было лет двадцать пять, она ловила толстого кота, который благополучно переходил с одного края лестницы на другой.
– Вы к кому?
– спросила консьержка и выпрямилась.
– Я к Бербель, она ждет, она очень просила меня приехать, - ответил Герберт, как бы оправдывая свой поздний приход.
– Есть вопрос, который она не может решить сама.
– Что же за вопрос?
– Консьержка не желала прекращать разговора и как ребенок была готова разрушать все условности общения.
Отделавшись от нее, Герберт поднялся на лифте. Дверь в квартиру Бербель была приоткрыта, а сама она смотрела сквозь щелку.
– Входи, я чувствовала, что ты где-то близко, уже десять минут я волнуюсь.
Проходя через прихожую, Герберт ощутил знакомый запах духов,
духов женщины Айрис, которая в Швейцарии принадлежала американцам. На Бербель было длинное платье с зеленым бантом, ее роскошные золотые волосы были собраны на затылке в пучок. Однако лицо ее выглядело уставшим - это было будничное лицо, такие лица Герберт часто встречал и на улице, и в метро. Пропала строгая красивость, которая одновременно и восхищала, и отпугивала его.– Знаешь, я совсем помешалась на тебе. Пока ты был в Швейцарии, я очень плохо спала. Ты снился мне.
– Ты тоже мне снилась, это правда.
– И как же я тебе снилась? В каком образе?
Мгновение он размышлял, потом сказал:
– Ну, ты была медсестрой, и тебе не очень повезло. А ты все время здесь, в Берлине?
– Вообще-то я собиралась к тете в Кёльн, но она почему-то не звонит. Я часто бываю на вечерах и даже в опере, однако это все-таки утомляет. Мне сестра рассказывала, что до того, как она вышла замуж, в Берлине было веселей.
– Ну вот, я приехал, теперь тебе будет весело.
– Вчера вечером отменили концерт Малера, говорят, он враждебен духу германской нации.
– Как это, Бербель, как музыка может быть враждебна духу человека?
– Я не говорила о человеке, я говорила о нации.
– А разве нация и человек не одно и то же?
– Видимо, нет, Герберт, нация заключена в канонах и представлениях, а человек в коротком отрезке времени, в которое он попадает по воле природы.
– Бербель слегка ухмыльнулась.
– Ты очень умная девушка, возможно, вскоре ты станешь не менее умной женщиной.
Даже при свете бра было видно, что она смутилась и опустила глаза, отчего стала похожа на кающуюся грешницу, нарисованную под куполом собора.
– Знаешь, что у меня есть?
– Что?
– У меня есть голландский ликер.
– Она пошла на кухню и зажгла свет. На столе стояла бутылка зеленого цвета. Бербель отодвинула штору и открыла балконную дверь.
– Пойдем на воздух, - предложила она.
Герберт кивнул. Они вышли на балкон. Он держал в руках зеленую бутылку, она - два фарфоровых стаканчика.
– Садись, Герберт.
– В голосе Бербель появились материнские нотки. Она принесла штопор, и Герберт неумело ввинтил его в самый край. Назад штопор вылез, не вытащив пробки.
– Дай-ка я, - попросила Бербель. Она поставила бутылку между ног и аккуратно погрузила штопор в самый центр. При этом лицо ее выражало крайнюю степень сосредоточенности.
Герберт сидел в качалке и разглядывал небо. По небу плавали звезды - названия их он не знал, но чувствовал, что они неспроста расположены так далеко. Видимо, в большом отдалении от земли была скрыта мудрая истина, позволяющая звездам сохраняться. Бербель разлила ликер по стаканчикам.
– Надеюсь, этот вечер будет нам приятен, - сказала она.
– Уже ночь, Бербель, - поправил он.
– Да это не имеет значения, Герберт. Вечер - это любое время ночи, если мы не спим.
Значит, эта ночь будет лишена собственного имени, а вечер превратится в рассвет. Видимо, все и будет так, если только мы не заснем, подумал он.
– Ты хочешь спать?
– спросила девушка.
– А я и сплю - что это, если не сон наяву? Вот ты, например, зеленый ликер, звезды над головой.