Генетик
Шрифт:
Товарищи долго обсуждали детали предстоящего выезда на природу, на рыбалку, где, можно сказать, решится будущее партии. Вараниев поднял такие вопросы по готовящемуся мероприятию, ответов на которые никто не знал, а избежать их было невозможно:
— Я понимаю, что вождь из ничего не получится. Даже великий ученый не может сделать что-то из ничего. Как он собирается решать этот вопрос?
В дискуссию вступил ясновидящий:
— Все ерунда! Главное, чтобы согласился. Ганьский никогда не согласится, если не пообещает. Значит, надо, чтобы пообещал. Коммунистов он не любит и высмеивает. Поэтому вы про партию ничего не говорите. Если Ганьский пообещает, но узнает, кого мы хотим от него получить, то все равно сделает
— Надо все обставить так, чтобы он был уверен, будто помогает незнакомой женщине родить, — как бы про себя произнес Вараниев. — Но возникнет вопрос: почему таким путем… Ничего, я придумаю, что на это ответить.
Товарищи еще долго дискутировали по теме, поднимая вопросы отдаленного будущего. Например, кому доверить воспитание вождя и куда отдать его учиться. Еврухерий сразу же обезопасил себя, заявив, что он воспитывать не собирается, так как этим должен заняться человек с образованием, а у него оно среднее из вечерней школы. Настаивать на кандидатуре Макрицына, к его удивлению, руководство партии не стало.
Рассмотрели возможность воспитания вождя в провинциальном городке, где-нибудь в средней полосе России, не исключено, черноземной. Попутно обсудили состояние дел по привлечению новых членов в партию, а заодно и некоторые другие организационные вопросы. Неожиданный и очень приятный подарок получил Шнейдерман: добрый по натуре Еврухерий предложил ему остаться жить в этой квартире. Виктор Валентинович не возражал, но попросил Боба Ивановича возложить на себя функции координатора партии.
Время пролетело быстро, и Вараниев засобирался домой, а Макрицын попросил разрешения у новоиспеченного хозяина остаться переночевать. Шнейдерман уступил Макрицыну одноместную кровать, а себе составил лежак из стульев и кресла. Постельного белья в квартире не оказалось. Куда все подевалось, включая одеяла, подушки, плед, догадаться было легко. Возле окна валялись старый тюль и шторы, явно оставленные прежним жильцом из-за их откровенно нетоварного вида. Боб Иванович постелил вместо матраса шторы, а Еврухерий укрылся тюлем. Очень хотелось есть, но до ближайшего магазина было не рукой подать. Напились воды, с тем и улеглись.
Макрицыну не спалось — разные мысли посещали его и уходили неохотно. Ясновидящий попытался узреть, что ожидает его в ближайшие два-три дня, но ясной картины не возникло, разве что обнаружил он себя в компании единомышленников и ученого на рыбалке. Почему-то Шнейдерман при этом предстал мокрым, расстроенным и без удочки. Промелькнул образ дородной женщины, нетто эдак килограммов на сто сорок, воинственной и неприятной. «Хорошо, что хоть рыбалка состоится», — как слабое утешение отметил Еврухерий.
Затем вновь пришли мысли о разрыве с Ангелиной Павловной: «Не поторопился ли я? Может, у нее какие основания были деньги в подушку прятать? Или она больна была? Ганьский рассказывал, что есть такие болезни, когда человек все прячет».
Макрицын провел в думах почти всю ночь, задремав только под утро. А проснулся около девяти и вспомнил, что вечером обещал позвонить Ганьскому. Он знал, как болезненно реагировал ученый на отсутствие пунктуальности, и был очень взволнован: не откажется ли приятель от рыбалки? Побежал к телефону и вдруг услышал:
— Макрица, ради бога, прошу великодушно извинить меня за вчерашнее. Все произошло неожиданно: позвонили из редакции по поводу рецензии на поэтический сборник, и мне не оставалось ничего другого, как немедленно выехать. Вернулся очень поздно, не решился тебя тревожить. Надеюсь, ты все поймешь и обойдется без обид.
Такого подарка обстоятельств Макрицын не ожидал и конечно же успокоил ученого, заявив, что все хорошо понимает и никаких обид не держит. Потом сообщил, что рыбалку запланировали на завтра, на четверг. Будут еще два друга, заядлые рыбаки и просто
хорошие люди. Брать с собой ничего не надо, кроме болотных сапог, если есть. А если нет, то и обычные подойдут. Еще Макрицын сообщил Ганьскому, что он с друзьями на машине заберет его в пять утра возле подъезда. Ученого все устроило. Еврухерий позвонил сразу же Вараниеву, ввел в курс дела, договорились, что тот подъедет к Макрицыну в четыре тридцать.Рассказав Бобу Ивановичу о результатах звонка, ясновидящий засобирался домой. Однако законный вопрос Шнейдермана заставил его задуматься:
— Вараниев заберет тебя, потом вы подберете ученого, а я вроде как не у дел, получается?
Тогда Макрицын предложил Бобу Ивановичу приехать вечером и переночевать у него.
Вторую ночь подряд долго не мог уснуть коренной москвич, ясновидящий Еврухерий Николаевич Макрицын. Но вконце концов усталость взяла свое, и отошел он в ночной мир невероятных встреч и приключений. Туда, где нет невозможного и отрывки реальных событий разной давности чудно переплетаются с фантазиями спящего мозга.
Снилась ему можжевельниковая аллея, по которой летали причудливой формы бабочки ярко-красного цвета и огромные стрекозы в солнцезащитных очках, а маленькие дети бегали с сачками для ловли крылатой братии. Макрицын тоже решил предаться веселой забаве, только ноги не слушались и какое-то необъяснимое сопротивление не давало двигаться вперед.
Сюжет меняется, и вот уже Еврухерий галантно ведет под руку некую даму — главного режиссера театра со странным названием «Падшая Мельпомена». Ему хорошо с этой женщиной рядом, она умна, широка в бедрах и элегантно одета, но вдруг Макрицын замечает: у его прекрасной спутницы из-под юбки спускается вниз и волочится по земле толстый, длинный, серый, заостренный на конце хвост без шерсти.
И вновь резкая смена картины: видит себя Еврухерий в компании Филопона, Симпликия и Зенона Элейского. Разгорается спор. Макрицын категорически занимает позицию первых двух против теории Зенона об отсутствии понятия множества в природе, хотя сути вопроса не представляет даже отдаленно. Он пытается найти в карманах брюк записную книжку, чтобы вспомнить, откуда он этих мужиков знает, но почему-то карманы оказываются наглухо зашиты. Спорят долго и горячо. Но не дерутся.
Откуда-то появляются и зависают в воздухе яства всякие. Еврухерий ловко подхватывает кусок аппетитно зажаренного мяса, подносит ко рту. В этот момент мясо начинает менять форму и превращается в черепаху. Молниеносно из-под панциря выскакивает голова на длиннющей шее, и щелкают челюсти. Макрицын остается без пальца, но боли не чувствует, крови нет.
— А если она вам голову откусила? Что вы на это скажете, уважаемый? — услышал Еврухерий вопрос и с изумлением обнаружил перед собой Семена Моисеевича, который расслабленно полулежал, облокотившись на локоть на том месте, где только что находился Филипон. — Взрослый человек, а ведете себя как пятилетний ребенок, за насекомыми гоняетесь.
Еврухерий ничего не ответил, все еще пребывая в растерянности от неожиданного и, главное, необъяснимого появления неприятного типа.
— Вы что, меня не помните? — поинтересовался Семен Моисеевич.
— Помню, — обрел-таки дар речи ясновидящий. — Вы профессор кафедры расстроенных струнных инструментов Парижской консерватории и филолог по совместительству.
— Ложные сведения у вас, Еврухерий Николаевич, — не моргнув глазом заявил собеседник, — никакого отношения к музыке не имел, не имею и иметь не могу по причине полного отсутствия слуха и панического страха — когда смычком по струнам водят, мне это как ножом по стеклу. И филологом никогда не был, к вашему сведению. Да, написал труд по творчеству Клодта, но — по роду деятельности, так сказать. Позвольте полюбопытствовать, вы с лошади, ненароком, никогда не падали?