Гарь
Шрифт:
— Тепло идёт от Света, — сказал Гран.
— Ох, не начинай.
— Ладно, — неожиданно сдался баш.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Он хотел сказать что-то ещё, но, нахмурившись, впился в бутылку. Анжей выпил свою порцию, затем, пошатываясь, пошёл ставить чайник, чтоб хоть чем-то занять паузу. Краем сознания подумал об Анне и об ужине, но Красные Псы тут же завоевали его внимание, появились в воображении и сожгли всё на пути.
Он не хотел думать о них, поэтому выпил ещё.
— Все люди так меняются за декаду? — спросил Гран.
В голосе его снова появилась смешинка.
— Эм,
За каких-то несколько секунд баш исчез со стула и оказался рядом с Анжеем, бесцеремонно дёрнув его за щетину.
Зажмурившись, мужчина мягко отвёл бледную руку короля от своего лица.
— Гран, ты что, никогда бород не видел?
— На тебе — нет!
Возразить было нечего.
— Не дергай, пожалуйста. Мне больно.
— Ладно.
Король башей сел на стол, забрал бутылку. Глаза его приобрели лихорадочный блеск, скулы налились винным румянцем, а дыхание отдавало высоким градусом.
Анжей уж было забыл его пагубную привычку искать утешение в бутылке. Удивительно, как часто он вспоминал свою прошлую жизнь на острове Цветов, но только сейчас с воспоминаний будто стряхнули толстый слой пыли, и открылись все трещинки и изъяны, которые почти стерлись.
Но Ажнея это не очень волновало: он любил эту неидеальность бытия.
— Я точно не умер? — весело спросил Гран.
— Точно.
— Жаль.
Со всей своей звериной непосредственностью баш откинулся назад и распластался на столе так, чтоб смотреть прямо в зимнее небо. Анжей попридержал опасно накренившийся бутылку, сел, подперев подбородок рукой и наблюдая за замершим лицом Грана. Щетина колола костяшки. Надо бы отрастить бороду, чтобы чётко провести черту между собой прошлым и собой нынешним. Более веского заявления “я вырос” Анжей не придумал.
— Странно, что на острове Цветов никогда не было снега, — сказал Гран тихо-тихо, не отрывая взгляд от окна. — Башам бы понравился снег, я думаю. Всё равно мы не мерзнём, а он красивый. Засыпал бы всё, и занял бы место в их пустоте, а море бы замёрзло так, что мы могли бы пойти в далёкий-далёкий поход.
— Погиб бы ваш вечный урожай, Гран.
— О, и мы бы умерли чуть раньше. Здорово.
— Тебе доставляет удовольствие вот так про это шутить?
— Да. А что мне ещё остаётся?
— Тогда ладно.
Кабачок запрыгнул на стол, обнюхал гостя, убедился, что он не съедобный и улёгся у него на животе, тихо мурча.
— Теперь ты в ловушке, — улыбнулся Анжей.
Баш пошарил рукой там, где, по его идее, должна стоять бутылка. Анжей протянул ему вино.
— Что… — его вопрос на секунду тяжелым грузом повис в воздухе. — Что ты хочешь делать дальше?
— Пить, — хрипло пробормотал Гран, выполняя план.
— А потом? Ты останешься?
— Не знаю.
На кормушку за окном сели несколько синичек. Деловито осмотрели угощение, потом начали обедать. Кабачок тут же навострил уши, утробно заворчал и принял боевую стойку. Зрачки его сузились, хвост ходил туда-сюда.
— Сними его, — попросил Гран. — Его удар о стекло ни он, ни я не выдержим.
Анжей перехватил возмущенного кота за пузо, опустил вниз. Кабачок злобно глянул на хозяина, а затем со всех лап бросился
на улицу. Лёгкое головокружение настигло Анжея, когда он наклонялся — пришлось опереться на стойку.— Может, ты хочешь ещё чаю или кофе?
— У тебя есть ещё вино?
— Неужели ты уже выпил то?
Гран демонстративно перевернул пустую бутыль вверх дном. Анжей начал подозревать, что то, что баш не поднимается со стола, это не блажь, а необходимость. И всё равно колебался, но всего минуту, пока в его руках не очутились две бутылки мандариновой настойки.
— Если ты не сядешь — захлебнешься, — сказал он.
— Не переживай, это меня точно не убьет.
Лёгкая тошнота подступила к горлу Анжея. Чтобы не терять хрупкую нить диалога, продолжил спрашивать:
— Что было у тебя за почти-декаду?
— Дни сменялись днями, ночи сменялись ночами, а сезоны вообще не менялись. Твоя “декада” для меня — всего лишь миг. Это ты так любишь лелеять время, для меня оно не важно, мой милый мальчик.
— А мне — важно, — разозлился Анжей. — Потому что всё это время я ждал, пока ты вернёшься!
Гран повернул к нему удивленное лицо. Затем перевернулся на бок и, подложив руку под голову так, словно собирался тут и уснуть, спросил самым непосредственным тоном:
— Зачем же ты ждал, если знал, что я не вернусь?
— Потому что ты не сказал, что не сделаешь этого!
— Что?..
Анжей вскочил. Влияние настойки усугубило ту искру, что тлела в нём годами, но всё же он не позволял себе разбушеваться, хотя и стал под цвет своих волос: алым внутри, и снаружи.
— Неважно, Гран! Ты прав, неважно! Тебе хорошо жить, наплевав на других, хорошо поиграть и выбросить, а представь, как это было для меня? Ты можешь хотя бы попробовать? Можешь вообразить, каково это, когда дают крупицы надежды, а ты всё ждёшь и ждёшь, ждёшь и ждёшь, как собака на привязи и понимаешь, что это глупо, нелепо, а всё равно ждёшь! И вот теперь… дождался. Спустя столько зим дождался и…
Не договорил. С последней фразой огонь погас, словно его окатили водой из ведра, а шипение и пар обратились стыдом. Анжей устыдился своего ребяческого поведения — вздумал высказывать детские обиды на того, у кого только что сгорел дом и погиб народ.
А “тот” сел с видимым усилием и замер, опустив голову. Волосы падали ему на лицо. Анжей сделал глубокий вдох, восстанавливая себя.
— Прости. Мне не стоит пить. Ты можешь жить тут. Я буду рад. Анна вряд ли будет счастлива, но всё равно уедет весной.
— Все вы верите в сказки, — невпопад ответил Гран. — И всегда мы вас разочаровываем.
С удивительной повторностью король скрылся на печке прежде, чем Анжей успел уточнить смысл предложения. Оставалось только думать и собирать пустые бутылки.
Глава седьмая. Дровосек. Анна
Тёплый кофейный пар вихрями вырывался из фляги. Овечка сидела на пристани, наблюдая за бушующим морем, слушая его сонное зимнее бормотание, впитывая его в себя: волны, мерный рокот, глубокую синеву, кудрявую молочную пенуи абсолютную, всеобъемлющую свободу. Солёный ветер заставлял щуриться, но улыбки с лица он сдуть не мог, поэтому так она и сидела, улыбаясь против ветра.