Гана
Шрифт:
На самом деле, он уже знал решение, но не хотел себе в этом признаваться. В мирное время он охотно женился бы на Гане и даже готов был бы побороться за их счастье, но времена настали не те.
Для Ганы тоже безопаснее будет уехать, думал он. А если начнется война? Что она тогда тут будет делать совсем одна, если семья переедет за границу, а ему придется воевать. А ему придется, он же военный… Правда, если он женится на Гане, то прощай военная карьера… Ужас. Они встречаются чуть больше полугода, и, к счастью, между ними еще не случилось ничего такого, что бы его к ней накрепко привязало. Несколько поцелуев, ничего серьезного. Гана наверняка поймет, что он не может отказаться
— Что мы придумаем? — спросила она. Он понимал, что ей нужен более конкретный ответ. Но сказать ей в глаза правду было слишком тяжело.
Что возможно так даже лучше для них обоих.
Гана уедет куда-нибудь, где никого не будет беспокоить, что она еврейка, а он со временем женится на какой-нибудь девушке, происхождение которой не будет вредить его карьере военного.
— Через несколько месяцев я закончу училище, — сказала Гана, и Ярослав испугался, что это намек. Неужели она всерьез ждет, что он сейчас сделает ей предложение? Но Гана, к счастью, продолжала. — Мама сказала, что подождет, пока я закончу учебу. А тем временем будет искать арендатора для нашего дома, чтобы на каникулах уехать к дяде в Англию.
Ярослав вздохнул с облегчением. До лета он порвет с Ганой. Постепенно и безболезненно. У него будет оставаться на нее все меньше времени, и в конце концов их роман сам собой сойдет на нет.
— Вот видишь, — сказал он, взял ее лицо в ладони и заглянул в темные глаза, которые еще совсем недавно казались ему неотразимыми. Сейчас их пристальный взгляд его раздражал. Он поцеловал ее в лоб. — Зря ты беспокоишься. Мало ли что еще может случиться до тех пор. Например, твоя мама передумает.
Не такого ответа ожидала Гана, но и это ее успокоило. Ярослав прав. Наверное, она зря так разволновалась. До каникул еще далеко.
И Гана с воодушевлением взялась за учебу, твердо решив закончить училище на отлично, чтобы убедить маму и саму себя, что мечтает стать учительницей и учить детей чешской истории и языку, прививать им любовь к чешской литературе, что можно делать, само собой, только тут. Наверняка мама сама тогда признает, что не стоит перечеркивать такие усилия и мечты из-за каких-то туманных тревог и лишних переездов.
Но мало-помалу и в Ганину душу стала закрадываться мысль, что мамины страхи не так уж и преувеличены, как ей хотелось бы. Не только Эльза Гелерова пыталась найти возможность эмигрировать. Гана не могла не заметить, что для еврейских беженцев Чехословакия была только перевалочным пунктом, как и в первую волну эмиграции из нацистской Германии. Она видела, как беженцы нервничают и стремятся поскорее уехать как можно дальше, чувствовала их страх и желание оказаться со своими преследователями по разные стороны океана или хотя бы моря.
Выдача виз затягивалась, ходили слухи о введении квот на прием беженцев в заморских странах, а Эльза Гелерова все еще ждала письма от брата и размышляла, стоит ли начать искать арендатора для дома уже сейчас или подождать, пока и если будет рассмотрено ее ходатайство о паспортах и визах.
В июне письмо от дяди Рудольфа наконец дошло. К тому времени Гана уже стала успешной выпускницей педагогического училища и пережила еще один неприятный разговор — точнее даже ссору — с матерью.
— Ну теперь, раз экзамены позади, можешь наконец заняться английским, — сказала Эльза. Гана принесла домой аттестат с отличием и заслуженно им гордилась, а значит, ожидала хоть словечко похвалы. Но ее мать привыкла к хорошим оценкам, к тому же ее волновали более важные дела, так что она только пробежала глазами аттестат и вместо того, чтобы похвалить, выдала очередное распоряжение.
Наверняка это Гане показалось несправедливым и суровым.— Но мама, зачем мне английский? Ты же сама настаивала, чтобы я пошла в педагогическое училище. И всегда говорила, что учительница — для меня самая подходящая профессия, а теперь хочешь увезти меня отсюда. Тебе так не нравится Ярослав?
— Да нет мне дела до этого твоего Ярослава, хотя не особо он мне по вкусу, и я совсем не уверена, что он тебе подходит, — ответила Эльза пока еще миролюбивым тоном. Аттестат у Ганы был блестящим, не поспоришь, и в обычной жизни она бы очень радовалась. — Но мне не нравится этот неугомонный Гитлер, который сидит в своем Берлине и совсем распоясался.
— Ты хочешь сказать, что я зря промучилась четыре года?
— Образование никогда не бывает зря.
— В Англии я не смогу быть учительницей, я училась в чешском училище.
— Английский ты быстро выучишь. Можешь начинать прямо сейчас.
— Я ни в какую Англию не поеду.
— Поедешь, — Эльза повысила голос. — Что ты тут без нас будешь делать?
— Выйду замуж.
— Твой солдатик тебе уже сделал предложение? — Она помолчала. — Не сделал и не сделает. Он ищет невесту с приданым, а у тебя, девочка, его не будет!
Гана повернулась спиной и униженно выбежала с кухни. Самое ужасное, что мама права, Ярослав пока что ни словом не обмолвился о браке. Они встречались все реже, потому что он был вечно занят в казарме и часто ездил на учения. Он тоже постоянно твердил, что ситуация в стране ужасная, и Гане порой казалось, будто он пытается ей внушить, что эмиграция в Англию — лучший выход из положения. Как-то она даже спросила напрямую, хочет ли он, чтобы она уехала, но Ярослав ушел от ответа и только повторил, что желает для нее самого лучшего, совсем как мать.
А Гана знала, что для нее самое лучшее. Лучше всего остаться с Ярославом и верить, что они будут счастливы вместе.
Тонкий белый конверт от Рудольфа из Англии с одной-единственной экзотической маркой и множеством квадратных и круглых печатей пришел весь помятый и с загнутым уголком, словно ему пришлось с боем добиваться своего права быть доставленным адресату. Эльза нетерпеливо надорвала конверт с короткой стороны, вытащила сложенный лист бумаги и начала читать.
Тон письма Эльзу напугал.
«Наконец-то ты решилась, — писал он. — Быстрее продавай дом, деньги тебе понадобятся. Надеюсь, еще не поздно. В Британию от Гитлера бежит много людей, и местные начинают волноваться. Они требуют ограничить поток беженцев, так что поторапливайся и бери с собой родителей. Их нельзя там оставлять совсем одних, ведь им скоро понадобится наша помощь… Пока что беженцев принимают и другие страны: США, Канада, вроде бы Доминиканская Республика, может быть, лучше всего просить убежища в Палестине… я тоже об этом думаю».
Эльза была совсем сбита с толку. Брат торопит ее и одновременно советует продать дом. А это не так быстро. Изначально они обсуждали, что дом она сдаст с тем, чтобы арендаторы отправляли ей деньги в их временное пристанище, а когда все вернется на круги своя — должно же это когда-нибудь произойти, — им будет куда вернуться. Брат зовет ее ехать в Англию, но сам же рассказывает, что там беженцам не очень-то рады. Зачем он упоминает другие страны? Как вариант на будущее, или намекает на то, чтобы она попробовала достать визы сразу туда? Он пишет, чтобы она привозила родителей и тут же напоминает, что они стареют… будто не знает, что они ни за что не покинут Нови-Йичин. Похоже, он очень за них за всех беспокоится.