Чтение онлайн

Она повернулась и осторожно, чтобы не поскользнуться, поднялась обратно на тропинку. В последний раз оглянулась на реку, единственной заботой которой было удержать воду в своих берегах, на деревья, которые высматривали весну гораздо терпеливее, чем она, и вдруг вдалеке на тропинке заметила две фигуры.

Она видела их только со спины, но сразу узнала Гану в девушке, которая нежно прижималась к руке молодого человека в форме. Да и как она могла не узнать ее красивые длинные волосы и приталенное пальто, которое они вместе выбирали? Но на всякий случай наклонилась вперед и внимательнее присмотрелась к удаляющейся парочке.

Ведь Гана должна быть еще в институте. Она уверяла, что в четверг у нее

занятия до четырех… Значит, врала. Что еще дочь от нее скрывает?

Эльза побрела обратно к городу. Грусть и разочарование смешались со страхом и разлились перед ней трясиной бессилия. Но Эльза не могла себе позволить поддаться отчаянию и беспомощности. У нее две дочери, о которых она должна позаботиться. Ей придется выбирать им будущее, обеспечить счастливую жизнь, пусть даже против их воли.

Эльза повесила на дверь лавки табличку «Закрыто», что после смерти Эрвина позволила себе лишь однажды, когда так прихватило спину, что она не могла выпрямиться. Села на широкий подоконник у окна с видом на площадь и стала ждать возвращения Ганы.

Гана, запыхавшись, взбежала по лестнице. Она заметила объявление на двери магазина и сразу подумала, что с мамой или Розой что-то стряслось.

— Что случилось? — выпалила она с порога.

Эльза даже не обернулась и по-прежнему смотрела в окно, как будто ее занимали только снующие по площади люди.

— Я напишу дяде и попрошу его найти для нас в Англии жилье, — сказала она вместо ответа.

У Ганы пол ушел из-под ног. Она схватилась рукой за стол.

— Но почему?

— Почему? Ты еще спрашиваешь почему? — Эльза отвернулась от окна, и Гана заметила, что глаза у нее покраснели.

— Потому что я боюсь. Боюсь, что придет Гитлер и отберет у нас лавку, как случилось с дядей Рудольфом. Или нас, как и его, изобьют на улице только за то, что мы еврейки.

С каждом словом Эльза яснее понимала, что им правда нужно уезжать.

Гана, конечно, помнила дядин подбитый глаз, но отказывалась верить, что нечто подобное может произойти и в Мезиржичи.

— Ну, мы не знаем, как это все было… К тому же тут все-таки не Германия.

— Пока. Если Гитлер будет продолжать в том же духе, скоро станем частью Германии. — Эльза снова посмотрела на площадь. Солнце уже спряталось за тучи, и ощущение близкой весны улетучилось.

— Может, ты просто хочешь тут остаться из-за этого военного, с которым сегодня гуляла у реки?

Гана ничего не ответила, тогда Эльза продолжила:

— Ты еще слишком юна, чтобы заводить романы. Тебе нужно ходить в институт и помогать мне с Розой, а не шляться с парнем, которого ты явно стыдишься, раз ничего мне о нем не рассказываешь!

Эльза все больше распалялась, говорила громче и злее.

— И давно ты мне врешь?

— Мама…

Гана уже плакала, но Эльза не могла с со бой совладать. Весь страх, неуверенность, злость на мир, который ее предал и вынуждал принимать тяжелые решения, сквозили в ее голосе и обрушились на дочь.

— Ты лгунья, самая настоящая лгунья.

Она прошла мимо рыдающей Ганы и остановилась в дверях.

— Вы с Розой закончите учебный год, а я попробую сдать дом. Как только получим визы, сразу уедем. Это мое последнее слово, так и передай этому своему ухажеру. — Она сняла с вешалки ключ от лавки и вышла, хлопнув дверью.

Гана была послушной дочерью. Она охотно хлопотала по хозяйству и заботилась о своей младшей сестре Розе, потому что хотела облегчить матери жизнь. Поступила в педагогическое училище, хотя совершенно не мечтала стать учительницей и с трудом могла вообразить, как предстанет перед полным классом глазеющих на нее детей. После тренировок в «Соколе» и

репетиций театрального кружка, где она выполняла ответственную роль суфлера, она мчалась сразу домой, чтобы приглядывать за Розой, хотя знала, что сестра вполне способна сама о себе позаботиться.

Она была послушной дочерью, но на этот раз решила ослушаться. Она не отступится от Ярослава и не уедет в Англию. Маме с Розой придется уезжать без нее.

В тот же вечер Эльза Гелерова села к обеденному столу, отвернула выглаженную скатерть и, старательно вырисовывая буквы на белой бумаге для писем, начала писать. Она передала брату приветы от знакомых, перечислила всех, кто умер и родился, рассказала, как идет торговля, и пожаловалась на дороговизну. И только исписав целый лист, когда осталось место на один последний абзац, изложила свою просьбу, которую так долго откладывала.

Похоже — писала она, — мне придется послушаться твоего совета и уехать из страны. Мы уже не чувствуем себя здесь в безопасности. Дорогой брат, ты поможешь нам найти жилье? Сердечные приветы жене и детям. Твоя сестра Эльза Гелерова.

Даже не перечитывая письмо, она быстро сложила его, сунула в конверт и заклеила.

Когда она аккуратно надписывала сложный иностранный адрес, ее снова охватила паника. Она даже название города, в котором живет брат, не может толком прочесть. Ведь она в этой Англии даже хлеба не сможет нормально купить! Как она будет зарабатывать на жизнь? С минуту Эльза смотрела на заклеенный конверт, но потом встала, решительным шагом подошла к висящему в коридоре на вешалке пальто и сунула конверт в карман. Неделю он пролежал там, пока она не собралась с духом купить марку, и еще два дня — пока она все же не бросила письмо в почтовый ящик. После этого она начала делать первые шаги, чтобы получить паспорта и визы.

Гана действовала более решительно. На первой же встрече с Ярославом она описала ему всю серьезность ситуации.

— Мама хочет нас увезти, — пожаловалась она, подозрительно оглядываясь по сторонам и прикидывая, кто мог их увидеть на последней прогулке у реки и наябедничать матери. Она была абсолютно уверена, что Ярослав найдет выход из этой запутанной ситуации. Придет к ее матери и объявит ей, что любит Гану и никуда ее не отпустит. Он сам о ней позаботится и не даст никому в обиду.

Но Ярослава эта внезапная огласка совершенно выбила из колеи. Разумеется, он понимал, что они с Ганой не смогут прятаться вечно. Но все еще надеялся, что ЧТО-ТО произойдет, ЧТО-ТО изменится, и Ганину мать больше не будет беспокоить, что дочь слишком юна для романов, а капитану Горнику и начальству в армии станет наплевать, что его невеста — еврейка.

Да, его невеста. Так он всегда в мыслях называл Гану. Но сейчас вдруг эта уверенность куда-то пропала. Жизнь теперь показалась ему слишком сложной — как математическая задача, у которой нет правильного решения. Что он ни сделает, все будет ошибкой. Но ошибки тоже бывают разными. Какая из возможных ошибок наименее серьезная?

Он понял, что Гана вопросительно смотрит на него и ждет ответа. Он даже прослушал, что именно она спросила.

— Что-что?

Она посмотрела настороженно.

— Что мы будем делать? — повторила она свой вопрос.

Что мы будем делать? Если бы он знал! Не ждет же она, что он решит за нее? Неужели непонятно, что это конец? Он же ей объяснял, что может жениться только с позволения начальства и на девушке с соответствующим приданым. Теперь мать не даст Гане приданого. Нет приданого, нет и свадьбы. Неужели она правду хочет, чтобы он произнес это вслух?

— Что-нибудь придумаем, — сказал он. Время, повторял он про себя. Мне нужно время, чтобы подумать. Наверняка я найду решение.