Чтение онлайн

– Он в коридоре, вооруженный. У него больше одной пушки и по меньшей мере, один нож. Он носит их так, словно ему не впервой. Чему ты, черт подери, его учишь, Эдуард?

– Тому, чему учит своего сына любой отец.

– И чему же это?

– Тому, что умеет сам.

Я просто уставилась на него, сознавая, что на моем лице проступает тихий, нарастающий ужас.

– Эдуард, только не делай из него младшее подобие себя!

– После того нападения, Анита, он был постоянно напуган. Его психотерапевт считал, что боевые искусства, с помощью которых он мог бы защитить себя, помогут. И это так. Через какое-то время

он перестал видеть кошмары.

– Одно дело учиться защищать себя, и совсем другое - то, зачем он сейчас стоит там, в коридоре. В его глазах - потеря невинности. А… о, черт, я не знаю, что еще не так, или чего не должно быть, но узнаю, как только увижу.

– В твоих глазах - то же самое, Анита. И тот же взгляд у меня.

– Он не такой, как мы, - произнесла я.

– Он убивал дважды.

– Он убил оборотня, убившего его отца, который мог убить их всех. И женщину, которая его изнасиловала.

– Как мило думать, будто причина, по которой забираешь у кого-то жизнь, имеет значение. Может, и имеет, только тому, что внутри тебя, это безразлично. Ты либо спишь по ночам, либо нет. Питера убийства не беспокоят, Анита. Его беспокоит только то, что та сучка с ним вытворяла. Его беспокоит то, что он не мог защитить сестру.

– Бекку никто не насиловал, - возразила я.

– Слава богу, нет, но рука все еще иногда ее беспокоит. Ей приходится делать силовые упражнения. Рука, правда, работает, но не на все сто процентов.

– А человек, сделавший это с ней, уже мертв, - сказала я.

Эдуард просверлил меня взглядом голубых глаз.

– Ты убила его для меня.

– Ты был немножко занят.

– Ага, тем, что умирал.

– Но не умер же.

– Я был на грани смерти. Но я знал, что ты спасешь детей. Знал, что все поймешь правильно.

– Эдуард, не делай этого.

– Не делать чего?
– спросил он.

– Не заставляй меня тоже отнимать у Питера детство.

– Он давно не ребенок, Анита.

– Но и не взрослый, - возразила я.

– А как можно повзрослеть, если никто тебя этому не учит?

– Эдуард, мы выступаем против самых опасных вампиров, каких мы когда-либо встречали. Питер еще недостаточно хорош для этого. Как бы хорошо ты его не учил, он не мог достичь необходимого уровня. Если хочешь, чтобы его убили - ладно, он твой сын, но я в этом участвовать не стану. Не стану помогать ему умереть в попытке пробудить в нем эту мачистскую фигню. Просто не стану. Ты меня понимаешь? Не позволю. Может, ты и не сможешь отправить его домой, а я смогу.

– Как?
– полюбопытствовал он.

– Что значит - как? Скажу ему убираться домой, пока его тут не прикончили.

– Он не уедет.

– Я могу продемонстрировать ему, что он не годится на это, Эдуард.

– Не нужно унижать его, Анита, прошу тебя.

Это «прошу тебя» меня и достало.

– По-твоему, ему лучше умереть, чем быть униженным?!

Эдуард сглотнул так громко, что я услышала. Он отвернулся, чтобы я не могла видеть его лица. Дурной знак.

– Когда мне было шестнадцать, я бы лучше сдох, чем позволил любимой женщине себя унизить. Он шестнадцатилетний парень. Не делай этого с ним.

– Постой, что ты сказал?

– Я сказал: «Он шестнадцатилетний парень. Не делай этого с ним».

Я подошла к нему и встала так, чтобы видеть его глаза.

– Я не об этой части.

Эдуард

взглянул на меня, и в его глазах стояла настоящая боль.

– Господи, Эдуард, да в чем дело?

– Его психотерапевт говорит, что то, что это с ним произошло в момент полового созревания, сыграло свою роль.

– К чему ты ведешь?

– Это означает, что в его представлении секс неотделим от насилия.

– Так, теперь подробней.

– За этот год у него было две подружки. Первая была совершенством - тихая, уважительная, хорошенькая. Они очень славно смотрелись вместе.

– И что случилось?

– Однажды вечером позвонили ее родители и спросили, что за чудовище наш сын, что причинил боль их девочке.

– Какую такую боль он ей причинил?

– Вполне ожидаемую. Она была девственницей, а прелюдия была недостаточной.

– Бывает, - заметила я.

– Но, когда девочка сказала ему, что ей больно, он не остановился.

– Похоже на претензии недовольного покупателя, Эдвард.

– Я тоже так поначалу подумал, пока это не повторилось со второй. Эта была тертой девкой. Настолько же плохой, насколько первая была хорошей. Она спала со всеми подряд, и об этом все знали. Она бросила Питера, сказав, что он псих. Но она сама была такой, Анита. Носила кожу, шипы и пирсинг, причем не просто для показухи. И она утверждала, что Питер сделал ей больно.

– А что Питер сказал?

– Что не делал ничего, о чем та его сама не просила.

– Что бы это значило?

– Хотелось бы знать.

– Так он тебе не рассказал?
– удивилась я.

– Нет, - ответил Эдуард.

– Но почему?

– Полагаю, дело в жестком сексе. Он наверняка смущается об этом говорить, либо то, чем они занимались, настолько плохо, что он боится, как бы я не посчитал его психом. Ему не хочется, чтобы я так думал.

Не зная, что на это сказать, я благоразумно промолчала. Иногда молчание - лучшее часть диалога. А затем в голову пришла мысль, которую стоило озвучить.

– Если тебе нравится жесткий секс, это еще не означает, что ты псих.

Он только молча на меня уставился.

– Не означает, - повторила я, чувствуя, что начинаю краснеть.

– Я в этом не спец, Анита. Не чувствую к этому склонности.

– Каждому свое, Эдуард.

– Тебе нравится пожестче?

– Иногда.

– У ребенка после изнасилования может наступить какая угодно психологическая реакция. Вот два варианта - либо они ассоциируют себя с насильником и сами становятся на этот путь, либо принимают роль жертвы. Питер не принял роль жертвы, Анита.

– О чем это ты говоришь, Эдуард?

– Пока не уверен. Но психотерапевт утверждает, что он ассоциирует себя и с тем, кто его спас, то есть с тобой. У него, кроме роли насильника или жертвы, есть еще один вариант; твой пример.

– Мой пример? И что это значит?

– Ты спасла его, Анита. Ты сняла с него веревки и повязку. У него только что был первый в жизни секс, и первой, кого он после этого увидел, была ты.

– Его изнасиловали.

– Это все равно секс. Всем нравится делать вид, что это не так, но тем не менее. Дело здесь может быть в доминации и боли, но секс остается сексом. Хотел бы я сделать так, чтобы этого никогда с ним не происходило, только это невозможно. И Донне это не по силам. И психотерапевту. И самому Питеру.