Чтение онлайн

Люди, любящие Фонвизина, к его слабостям, разумеется, невинным, относятся снисходительно, но их подмечают и над ними подсмеиваются. Тот же Петр Панин шутливо упрекает своего «дорогого приятеля Дениса Ивановича» в «склонности к обновкам», называет эту забавную привычку его «господствующей страстью», неприличной «при наступлении уже таких лет», и изумляется, что тридцатилетний щеголь не стыдится измученных его бесконечными заказами портных.

В письмах Петру Панину из Петербурга ветреность Фонвизина не проявляется никоим образом. Обращаясь к брату патрона, он неизменно серьезен, обстоятелен и очень почтителен («верьте, милостивый государь, что усердие мое к вам вечно в сердце моем вкоренено и что доброе мнение ваше есть одно из главных видов моего честолюбия» — 6 марта 1772 года), всегда соглашается с нравственно-философскими рассуждениями генерала, поражается его проницательности и мудрости («рассуждения вашего сиятельства об истинном источнике развращения нравов, доводящем до самого бездельства, основаны на таковой истине, с каковым проницанием ваше сиятельство вникнуть изволили в сие разнообразие причин расстройства людей, воспитанных при худых примерах и худыми людьми» — 6 апреля 1772 года), касательно политических партнеров России изрекает суровые истины («Гордость злобная всегда нестерпима, но гордость, пременившаяся вдруг в смирену низость, достойна посмеяния и презрения» — 6 марта 1772 года), если

же шутит, то очень сдержанно и рассудительно («Божиим провидением все на свете управляется; сие конечно правда; но надобно признаться, что нигде сами люди так мало не помогают Божию провидению, как у нас» — 26 июня 1772 года — шутка это или сентенция, понять довольно трудно). Резкие изменения государственных курсов, дворцовые перевороты, неожиданное возвышение и внезапное падение всесильных временщиков — происходящие на его глазах европейские события кажутся молодому секретарю главного российского дипломата необычными и поучительными, и своими открытиями он спешит поделиться с почитаемым им Петром Ивановичем Паниным. «Можно сказать, милостивый государь, что история нашего века будет интересна для потомков. Сколько великих перемен! Сколько странных приключений! Сей век есть прямое поучение царям и подданным», — пишет Фонвизин о долгожданном аресте фаворита датской королевы доктора Струензе в начале 1772 года и своими последующими письмами брату своего шефа неизменно подтверждает этот бесспорный для современников тезис.

Среди корреспондентов Фонвизина значится не только интересующийся последними новостями генерал, но и многочисленные русские дипломаты, его приятели, а часто — и бывшие соученики. Среди них и секретарь посольства в Варшаве Яков Иванович Булгаков, и сотрудник того же посольства, со временем посланник в Голландии и временный посол в Париже Аркадий Иванович Марков, и посланник в Мадриде Степан Степанович Зиновьев, и уполномоченный на Бухарестском конгрессе, бывший турецкий узник Алексей Михайлович Обресков. Список корреспондентов Фонвизина, представленный Вяземским, выглядит еще внушительнее и включает родственницу братьев Паниных Екатерину Романовну Дашкову, послов в Варшаве Каспара Сальдерна («скаредному бесстыдству» которого Фонвизин не устает удивляться) и его преемника Отто Магнуса Штакельберга; посла в Лондоне, в сопровождении которого Фонвизин в 1763 году выполнял свое первое дипломатическое поручение, Алексея Семеновича Мусина-Пушкина; полномочного посланника в Константинополе и начальника Булгакова генерал-фельдмаршала Николая Васильевича Репнина; посла в Стокгольме Ивана Андреевича Остермана, посланника в Константинополе Александра Стахиевича Стахиева, генерала Александра Ильича Бибикова и т. д. С Фонвизиным всех их связывают деловые, а иногда и дружеские отношения, нередко они нуждаются в помощи и совете влиятельного и информированного панинского секретаря и сами готовы оказать услугу значительному лицу Денису Ивановичу Фонвизину. В начале 1770-х годов он активно хлопочет за друзей и родственников: устраивает дела братьев, помогает оробевшему Аргамакову и дельному Обрескову найти место или продвинуться по службе, защищает Маркова, невинно пострадавшего от своего шефа Сальдерна, и просит за «беднейших из смертных».

Кажется, оказавшись в серьезных обстоятельствах, Фонвизин и сам становится очень серьезным; «шутки в сторону», — пишет он своему приятелю Булгакову, — их общий друг Марков арестован, Булгаков нездоров и «видно, что житье ваше худенько» — до смеха ли сейчас? Но серьезность для Фонвизина (если, конечно, он не обращается к Петру Панину) невыносима: как выясняется, узнав о совершившемся в отношении Маркова преступлении, он пришел в такой ужас, что волосы на его голове должны были бы встать дыбом. Но не встали, поскольку Фонвизин носит парик, и встать не могли, поскольку волосы он уже потерял года за два до происшествия — из-за чего, собственно, парик и носит. Шутит он, и рассказывая о делах внешнеполитических, и шутит совсем не весело. В письме в Бухарест Обрескову Фонвизин говорит о тщетных попытках помирить прусского короля с городом Гданьском (в немецком варианте — Данцигом). Миссия поручена графу Головкину, который «плохой негоциатор» и с задачей не справляется. Жалко, говорит Фонвизин, смотреть на Гданьск, но жалко смотреть и на незадачливого Головкина. Шутит он и тогда, когда во время турецкой войны Павел Иванович Фонвизин отправляется в Морею и, стало быть, подвергается смертельной опасности. Однако все эти шутки не так уж и неуместны: ведь дела Маркова поправятся, Гданьск далеко, и его судьба напрямую с жизнью Фонвизина не связана, а «брат в огне не будет» — отчего же не пошутить? Другое дело — страдания разбившегося при неизвестных нам обстоятельствах брата Павла или ожидаемая опала и падение окруженного недоброжелателями покровителя — Никиты Ивановича Панина. Когда дело касается самого Фонвизина или близких ему людей, о шутках он даже не помышляет.

В самом начале поприща счастье нового члена «панинской группы» оказывается под угрозой, и опасность эта напрямую связана с персоной великого князя Павла Петровича. В 1771 году жизнь будущего императора висит на волоске, в столице ходят слухи, что в случае его смерти наследником престола будет объявлен сын Екатерины и Григория Орлова малолетний Алексей Бобринский, и лишь чудо помогает великому князю исцелиться от смертельной болезни (по словам Екатерины — «простудной лихорадки») и вернуть оппозиции надежду. В 1773 году наследник достигает совершеннолетия, вступает в брак с принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской и, следовательно, у императрицы появляются все основания разлучить принца с его воспитателем Никитой Паниным.

Памятником этих изрядно испугавших Фонвизина событий стали его знаменитое «Слово на выздоровление его императорского высочества государя цесаревича и великого князя Павла Петровича» и письма родным и друзьям. «Слово на выздоровление» 1771 года — образец высокого торжественного красноречия, под стать лучшим примерам отечественного ораторского искусства. Через полстолетия после того, как «русский Цицерон» Феофан Прокопович скорбел о болезни и кончине императора Петра, Денис Фонвизин «гремит» о болезни и счастливом выздоровлении будущего императора Павла. Его голос — «глас народа», его чувства — чувства «добрых граждан» и «добрых россиян», его восторг — восторг России, его слово — «долг гражданина» и порыв преданного и «чувствительного» сердца. Речь Фонвизина наполнена «жалостными» картинами всеобщей скорби: «страждущая мать» простирает к «возлюбленному сыну» «трепещущую руку», Панин, «муж истинного разума и честности», прижимает воспитанника к «трепещущей груди своей» и «орошает его слезами», народ, «видящий увядающую юность» и «возмущающийся сердцем», «стенает и проливает слезы». Рыдают все: безутешная родительница, верный наставник, российские жены, младенцы и патриоты в расцвете лет — все доказали свою преданность будущему российскому императору, открыли ему свое сердце и подтвердили несомненное «усердие». И вот гроза пронеслась, «Превечный», тронутый слезами матери и «стенаниями многочисленного народа», остановил «ангела смерти» и сохранил для России жизнь добродетельного Павла Петровича. Империя спасена, императрица счастлива

и проливает уже радостные слезы, восхищенный народ голосом Фонвизина проповедует наследнику суровые истины и от Фонвизина же получает ценные наставления. Счастливы все: и мать-императрица, и воспитатель Никита Панин, и член «панинской партии», верный слуга великого князя Денис Фонвизин.

Рассказывая своим друзьям-коллегам об испытаниях, выпавших на долю воспитателя наследника, Фонвизин эмоционален, но не конкретен. В письмах Бакунину и Обрескову, датированных сентябрем 1773 года, он или намекает на ужасное положение графа, или в общих чертах, не называя имен, пересказывает обстоятельства дела, едва не погубившего и Панина, и его самого. 13 сентября Фонвизин сообщает Бакунину, что министр чрезвычайно озабочен тем, что «описывать излишне», поскольку осведомленный адресат и без того может «представить его положение». 28 сентября он рассказывает Обрескову об удивительной твердости графа Никиты Ивановича, «претерпевшего все бури житейского моря» и лишь сейчас «достигшего до некоторого пристанища». Высокая тема требует высокого же стиля, и в этом деловитом, пестрящем цифрами, фактами и перечислениями послании проскальзывают фрагменты, неотличимые от торжественного «Слова на выздоровление… Павла Петровича»: «…злоба, коварство и все пружины зависти и мщения натянуты и устремлены были на его несчастие, но тщетно…» Как и в 1771 году, Бог снова защитил невинную добродетель и снова помог справедливости восторжествовать. Как и в 1771 году, Фонвизин оглядывается на миновавшую грозу и радуется избавлению.

Зато в письме Феодосии Ивановне, написанном до разрешения «кризиса», он, не скрывая страха и волнения, рассказывает об ожидающей его катастрофе: придворные интриганы делают все, чтобы отдалить Панина от великого князя, и требуют выселения «бедного графа» из дворца. Орлов и Чернышев (от сестры Фонвизин не скрывает ничего, даже имен торжествующих врагов) «злодействуют ужасно», и Панин признается своему секретарю, что в случае поражения он непременно подаст в отставку. В сложившейся ситуации растерянному и лишенному поддержки Фонвизину не остается ничего иного, как положиться на Бога, который «вынесет» его «с честию из этого ада». В «ужасном состояние», в «плачевном состояние», в «аду» Фонвизин не забывает, кто он такой, и желает одного — «жить и умереть честным человеком».

Происки Орловых, Чернышевых и Вяземского полным успехом не увенчались. Панин, которого в этой схватке с удаленным при его участии, а теперь вновь набирающим силу и жаждущим реванша Г. Г. Орловым поддерживали вице-канцлер А. М. Голицын, фельдмаршал П. М. Голицын и нынешний фаворит императрицы А. С. Васильчиков, устоял, вместе с ним спасся и Фонвизин. «Его граф» не стал победителем, скорее, был достигнут устраивающий всех компромисс. По распоряжению императрицы должность воспитателя наследника упразднялась, Панин оставался руководителем Коллегии иностранных дел с ежегодным жалованьем в 14 тысяч и пенсионом в 30 тысяч рублей. В знак признания заслуг он получил благодарственное письмо от Екатерины, чин фельдмаршала, петербургский дом по выбору, огромные суммы на заведение хозяйства, годовой запас провизии и напитков, экипажи, лакейские ливреи и девять тысяч душ крестьян на новоприсоединенных польских землях. Более тысячи из них (точнее, 1180) Панин подарил «своему Фонвизину» — благородное постоянство секретаря и сотрудника было оценено и вознаграждено. Правда, Фонвизин стал не единственным чиновником, облагодетельствованным «его сиятельством, состоящим в первом классе действительного тайного советника и всех российских орденов кавалером графом Паниным»: кроме него, земли и крепостных получили «обретающиеся при Государственной Коллегии Иностранных дел» статский советник Петр Бакунин «меньшой» и канцелярии советник Яков Убрий. Благодарные соратники министра заключили письменный договор о разделе дарованных им «маетностей», «три тысячи восемьсот двадцать шесть душ в себе заключающих», и продолжили службу уже в качестве соседей — совсем не мелких землевладельцев. Несколько позднее, в 1779 году, Фонвизин купит у Никиты Панина еще одно имение — Нище, и эта сделка обойдется ему в десять тысяч рублей.

Иван Андреевич Фонвизин владел двумястами душами и был человеком небогатым; рассказывая в начале 1764 года своей сестре Феодосии о состоянии ее жениха и своего друга Аргамакова, Фонвизин отмечал, что они с сестрой имеют 400 душ и что этого вполне достаточно, чтобы «содержать себя честным образом»; сугубо положительный герой «Бригадира» Добролюбов, получив после долгой судебной тяжбы две тысячи душ, в глазах окружающих дворян сразу же становится «почтения достойным», героиня последней комедии Фонвизина «Выбор гувернера» княгиня Слабоумова имеет три тысячи душ и совершенно обоснованно считает себя дамой весьма обеспеченной. В 1773 году Фонвизин, как его друзья, домочадцы и литературные герои, в одночасье превращается в состоятельного хозяина сотен мужиков.

Имение в Витебской губернии гарантирует ему финансовую независимость и вес в обществе, правда, как быстро выясняется, к такого рода деятельности Фонвизин склонности не имеет, поместье занимает его мало, и довольно скоро хозяйство приходит в упадок. Со временем, весной 1784 года, он на 12 лет отдаст его в аренду курляндскому дворянину барону Медему. Арендатор обязуется ежегодно выплачивать владельцу имения по пять тысяч талеров, но настраивает против себя крестьян (из начатого Фонвизиным судебного дела следует, что Медем, кроме прочего, мучил людей «разными несносными работами» и «немилосердными побоями», от которых два человека умерли, а четверо убежали), те отказываются повиноваться Медему, а Медем — передать Фонвизину причитающуюся ему сумму. Обнищавшие крестьяне отправляются в Петербург на поиски работы и там, по словам очевидца, того же Клостермана, «без пищи и крова с смертною бледностью на лицах, едва прикрытые какими-то лохмотьями, шатались, как привидения по улицам…». Но в преддверии тридцатилетия обстоятельства Фонвизина выглядят вполне счастливо: он молод, состоятелен, на хорошем счету у начальства и известен читающей публике. Бесспорно, он имеет все основания задуматься о женитьбе.

Избранницей Фонвизина стала вдова адъютанта графа Захара Григорьевича Чернышева Алексея Александровича Хлопова — Екатерина Ивановна. Единственная дочь купца Ивана Федоровича Роговикова, она рано осиротела и вышла замуж по большой любви и вопреки воле дяди-опекуна, откупщика и директора санкт-петербургской конторы Государственного банка Семена Федоровича Роговикова. После его смерти в 1767 году законная наследница огромного состояния, она попыталась предъявить права на принадлежащие ей 300 тысяч рублей. Как следует из письма Фонвизина родственникам, датированного сентябрем 1768 года, их хороший знакомый Алексей Хлопов подал государыне императрице челобитную на отказывавшуюся идти на уступки Роговикову (без инициалов), вероятно, Анну Яковлевну, жену покойного Семена Федоровича, в скором будущем — супругу генерал-адъютанта Рогожина; однако процесс затянулся, и его перспективы выглядели более чем туманными. Первые екатерининские вельможи, Чернышев, Елагин и Панин, получили распоряжение защитить интересы притесненной вдовы; Панин передал это дело расторопному Фонвизину, тот употребил все свои способности и красноречие, но тяжбу не выиграл: его будущая невеста была вынуждена довольствоваться некоторой денежной компенсацией и огромным петербургским домом на Галерной улице.