Фанфики
Шрифт:
По утру — оперативка. На тему: а не пора ли нам домой сваливать? Вроде дела-то закончились, пора и честь знать. Только у Николая уже два проекта в голове крутятся: насчёт колёсной мази в разных городах и о «зимнем хлебе».
Он только начал:
— Аким Яныч, а не сходить ли тебе…
Аким сразу понёс:
— Ты…! Морда холопская! Ты ещё меня посылать по твоим делишкам будешь?! Да я тебя плетью…! Я — боевой сотник! В битвах славой увенчанный! А ты меня к себе, купчишке мелкотравчатому, в прислугу гнёшь?! Я те не купи-продай какой!
Так. Потерпели-послушали. Теперь те же яйца, только в профиль.
— Аким, ты своим сотоварищам
— Ась? Не… Ты чего?! Да ты как посмел…! Про меня, стольного боярина…! Да как у тебя мозга повернулась такое подумать?!
— Тогда чего ж ты им жизнь портишь да гнобишь?
— Кто?! Я?! Да ты в своём ли уме?!
— Я-то — «да». Я об твоих соратниках думаю. А ты только балаболишь. Что купцу тароватому, чту воину седатому — всем серебрушки надобны. Други твои во многих городках обретаются. У каждого заботы денежные. Кому — дочке приданое не собрать, кому — сыну коня доброго не купить. У третьего дома война да смута — жена шубу хочет. Четвёртый ранами боевыми мучается, а лекаря толкового позвать не может — дорого. Ты им поможешь? Денег дашь? Как у Немата было? А я дам. Десятую долю с продажи. Дело за малым — за тобой. Хочешь соратникам своим доброе дело сделать — подымай задницу. После и Николай сбегает — где, как, сколько… Но первое слово — твоё.
Пофыркал, похмыкал, посопел… «Индо ладно».
Хохрякович с барочником сговорился: назад пойдём баркой, которую бурлаки тянут. Как-то мне… на людях ездить… Но здесь так принято.
Ивашко обошёл здешние притоны да трущобы: надо набирать новосёлов в Рябиновку. Опять мой прокол: июль, идёт покос. Кто из города весной с плотами и ладьями не ушёл — нанялся в косцы. Толковых нищих мужиков в городе нет.
Лучшее время для набора переселенцев — конец зимы, начало весны — самое голодное время. С людьми надо по сезону договариваться. Как со зверем лесным: белку бить только по первому снегу.
Надо в усадьбе разворачивать пункт санобработки: основанная масса добровольцев — больные да калечные. А ещё — вороватые. Дворник сразу взвился:
— Нельзя пускать! Покрадут, пожгут, поломают! Отребье и подонки.
Значит надо их как-то… ограничить в свободе перемещения. Но тащить в Рябиновку кучу рассадников инфекции и криминала «as is»… такого нахлебаюсь…
Ещё нужно пополнять здешнюю дворню, ещё нужно нанимать артель для строительства на подворье, закупать материалы для ремонта…
Все эти дела я на Терентия сваливаю. В конце концов он пожаловался:
— Господине, беда у меня: не слушают меня слуги.
— Не понял. Ты же сам говорил — холоп потомственный. Твои предки полтораста лет боярским подворьем в Киеве управляли! Неужто не выучился слуг нерадивых наказывать? Вот Ноготок, скажи ему — ослушник под кнутом покричит да ума-разума и наберётся.
— То-то и оно, что полтораста лет… У нас все знали — какое у кого место. Бывало, конечно, кто-то лениться или гонор какой… Но — редко. Один-два на усадьбу — можно и посечь. А тут они все… против меня. По-хорошему говоришь — считают слабостью, наглеют. По-плохому — злобятся, гадят исподтишка, друг друга покрывают да за моей спиной насмехаются. Каверзу какую мне учинить — уже за доблесть почитают. Да я, боярич, не об себе — дело-то не делается! А начну прижимать всерьёз — как бы красного петуха не подпустили. Может, ты кого из своих слуг управителем поставишь? А то… как бы ущерба имению твоему не приключилось.
Слабаком оказался? Привык на готовеньком, по традиции, «как с дедов-прадедов»? Потомственный начальник, хоть и раб. А сам подмять толпу под себя не умеет?
— А с чего дворня на тебя въелась?
— Ну… Прежние, которые
боярыни, привыкли жить вольно, неспешно, нога за ногу. А вы теперь их гоняете. Я гоняю. По нуждам вашим. Опять же — годы мои невелики. А подчиняться… без сивой бороды… Про цену, за меня на торгу плаченую, знают и завидуют люто. А главное: чужой я здесь. Не местный. Над говором моим насмехаются…Я задумчиво оглядел своих людей. Ноготок придрёмывает. А ему-то что? Скажут пороть — будет пороть. Чарджи тоже сидит с закрытыми глазами. Он опять в усадьбе не ночевал. Ох, нарвётся инал по… по самое нехочу. Николай насторожено глянул на дворника. Набор дворни идёт «по знакомству». Почти все — по рекомендациям двух местных деятелей в моём окружении: Николая и дворника. С них и спрос. А ещё спрос с Акима — он принимает людей. Он и формулирует:
— Дворовых перепорть всех. Не «за что», а «почему» — по воле господина. Через три дня повторить. За круговую поруку. Ещё через три дня — кто не поумнеет. А на место Терентия… я из своих, из рябиновских мужичка поставлю. А ты, Ванька, на ус намотай — слабоват твой ключник оказался. Не умеешь ты ещё в людях понимать. Хотя конечно — откуда тебе в такие-то годы…
— Благодарствую, Аким Яныч, на добром слове, на отеческой науке. А сделаем мы так… Нынче вытопить баню. Местные, и ты, Терентий — тоже, моются и бреются. Наголо. Везде. Сами и добровольно. Все. Мужики и бабы. Кто вольный, но без «доброй воли» — уходит с подворья. Чимахай, присмотришь, чтобы лишнего не унесли. Ивашко, Ноготок — приглядите если кто буянить начнёт. Кто невольник и вякнет — тридцать плетей. После — перед Никодимом чтоб попросил обрить его. Сам-то уже не сможет. Кто снова откажется — повторить вдвое. Плетей.
— И чего с такими?
— Всего. Давненько мы на здешнее кладбище ничего не возили, попу кладбищенскому за требы не платили. Надо, надо поддержать церковь нашу православную вкладом посильным.
Когда я начинаю скалиться по-волчьи — народ предпочитает сваливать без задержки.
Начали расходиться. Тут Чарджи притормозил Терентия. Дождался пока уйдут остальные и, по-прежнему не открывая глаз, сообщил мне свою точку зрения:
— Будет Терентий — лысый меж лысыми. Но чужаком — останется. Мы из города уйдём — за ним силы никакой нет. Съедят его.
— Чарджи, не тяни. Открой глазки, джигит постельный, да говори толком.
Торк открыл глаза, томно потянулся, ухмыльнулся по-котячьи после крынки сметаны. Данная мною характеристика была, явно, воспринята им как комплимент.
— Кто хозяйке промеж ляжек заправляет, тот и дворней управляет. Надо чтобы он (кивок в сторону Терентия) с боярыней побаловался. Да громко — чтобы всё подворье слышало.
Терентий немедленно пошёл пятнами. С напряжением, будто против воли, кивнул.
— Ну… да… у нас так и было… Несколько раз. Только наоборот. Которая по боярина постели лазает, та и слугам указывает. Но… Не буду я! У меня жена венчанная есть! Похабщина это всё!
Усмешка Чарджи стала ещё шире.
— А тебя и не спрашивают. Ты — раб. Твоё дело — слово господское исполнить. Скажет боярич «суй» — будешь совать. Да постараешься так засадить, чтобы боярыня от этого вопила на весь двор. Понял, холоп?
— Постой Чарджи, а что, моего или Акимова слова — для дворни мало?
— Не, не мало. Пока вы тут. Вот поживёте в городе годика два-три-пять. Станете местными… а пока вы так, набродь. Пришли-ушли. Может, и не вернётесь. Даже и слова боярыни — не хватит. Особенно — такой. Передумала, забыла… А вот если она его в… в постельные джигиты возьмёт… Он ей ночью напоёт, напомнит… Дворня-то поопасается да зауважает. Так-то крепче получается.