Чтение онлайн

Я уже вдоволь нахлебался «русской артели» и в варианте «лодейщики», и в варианте «возчики».

Транспортные артерии на «Святой Руси», как и в моей России — больное место.

У моей Родины — артрит. Хронический. А уж в условиях феодальной раздробленности…

Но Хохрякович вскоре прибежал радостный — другую команду нашёл. И даже без переплаты. Наконец, барка отвалила от берега, бурлаки упёрлись в лямки, и мы пошли вверх по Днепру.

«Реве та стогне Дніпр широкий, Сердитий вітер завива, Додолу верби гне високі,

Горами хвилю підійма».

Вот этого — не надо. И на що мине зараз «хвиля» — «горами»? Или Тарас Григорьевич рекламировал сёрфинг?

У меня другая забота: как бы промыть мозги Чимахаю так, чтобы он в «монастыре гипнотизёров» ума-разума — набрался, а ко мне вражды-злобы — нет.

— Чимахай, иди сюда, ложись рядом. На солнышке поваляемся, о твоём обучении у монахов поговорим. Запомни правило первое: верить нельзя никому. Мне можно.

Опять из меня «папаша Мюллер» вылезает. Чимахай насторожено меня разглядывает: уж очень сильный контраст — такая мирная обстановка вокруг, и вдруг — «тебя слушает враг!».

Парень, у тебя будет хуже: «враг — говорит». Что ж, «Штирлиц, ловите гранату».

— Твои будущие учителя будут учить тебя своей правде. Ты реши для себя — кто ты есть. Или ты — мой человек, или — их.

— А вместе нельзя? Вы ж с игуменом — вроде не враги?

— Ага. Не с игуменом — со всей церковью. Не враги. Но — не долго.

— Почему?

— Они — учат, и я — учу, они — судят, и я — сужу, они хотят власти над паствой, над тобой, надо мной. А я своей воли не отдам никому. Вот смотри: велел я побрить и помыть новосёлов. Ты сам через это прошёл, сам знаешь — вреда от этого нет, а польза есть. Так?

— Ну. Так. Да ну, ерунда. Я уж и привык. Так-то лучше. Только бриться каждый день… муторно. Вот как бы… как у тебя…

— Лысину по всему телу? Для этого надо долго и много учиться.

Немножко поулыбались, похихикали. И снова серьёзно:

— Церковники, по своему закону, хотели содрать с меня за каждую бороду бритую по 12 гривен. Кабы я им заплатил — хлеба в вотчину купить было бы не на что. Зимой насельники бы вымерли. Получается, что епископ своим судом убил бы сотни неповинных людей. Это — по их правде.

«Железный дровосек», улёгшийся рядом со мной на носу барки, пошевелил губами, почесал свою стриженую голову, хмыкнул. Его это «не греет». Ни моя воля, ни вымершая от голода вотчина. Он сам по себе, привык в лесу больше с деревьями и зверями общаться, чем с людьми.

Что-то там, под этой черепушкой происходит, какие-то мысли туда-сюда шастают, связываются, рассыпаются. Из этого выкристаллизуется его собственная «правда».

Как сделать так, чтобы вот этот «кристалл» содержал не только подчинение мне, но и ещё две взаимоисключающие вещи: подчинение монахам, ибо непокорность они распознают сразу и задавят даже и до смерти, и критическое отношение к внушаемому ими? При том, что «ловцы душ человеческих» привычны копаться во внутренностях и хитросплетениях этих самых «пойманных душ».

Его подчинение мне основано на «интересе». На любопытстве к моим делам, более всего — к чертовщине, которая постоянно проскакивает вокруг меня. Если монахи будут ему более интересны — он уйдёт. Если даже не телом, то — душой. А зачем мне в моём окружении тело, «с душой, поющей с чужого голоса»?

Не надо было бы отпускать его к «бесогонам». Но он хочет, а я обещал. Простой мужик из леса в «липкой паутине» богословия и схоластики… пропадёт. Съедят — не подавятся.

Только

он не «простой». Он не испугался князь-волка. Он не боялся «божественной цапли», он видел, как она сдохла. Он видел, как исполнилось его детское пожелание насчёт избавления от пахоты, и как умерли от этого его близкие. «Бойтесь желаний — они исполняются».

Жаль мне тебя, «железный дровосек», но ты сам выбрал эту стезю. Я же могу только предупредить тебя о некоторых опасностях.

— Тебе будут говорить слова, ты будешь читать книги. Не всё из сказанного или прочитанного — истина.

— М-м… А… Боярич, а ты знаешь… ну… где враньё?

— Распознавать правду, неправду, полуправду в словах и книгах — тебе придётся научиться самому. Как и понять отличие всего этого от истины. Я могу лишь привести несколько простеньких, понятных мне примеров. То, о чём я сам думал.

Чимахай повернулся на бок и уставился мне в лицо. А я разглядываю наших бурлаков и не могу понять — что меня в них смущает. Что-то в этой команде неправильно…

— Игумен говорил, что будет учить тебя вере. Так?

— Ну, было… вроде.

— Так вот, вере научить нельзя. Ибо учение строится на логике. Вера же исходит из ощущений, которые не обсуждаются. Не доказываются и не опровергаются. Баба может сказать: «Любый мой! До чего ж ты хорош!». Народ говорит: «Не по хорошу мил, а по милу хорош». Не по лицу или телу, не по повадке или богатству. По «хорошу». Знания здесь — нет. Есть чувство — «хорош». А уж после и причин можно напридумывать.

Чимахай тяжко вздыхает. Он-то сам, как в песне поётся:

Високий та стрункий Ще й на бородэ ямка.

А вот с бабами ему… не попалась, которой бы он — «по хорошу».

Не люблю сплетничать, займёмся теологией.

— Вот, один из мудрецов сказал: Иисус, бог наш, был распят и умер. Это глупость, ибо бессмертный бог не может умереть на кресте от рук каких-то солдат. Иисус, сын Марии, умер и воскрес на третий день. И это — глупость, ибо люди не воскресают. Но мудрец, имя ему — Тертулиан, говорит: «Верую! Потому что абсурдно». Вера или — есть, или — нет. Её можно внушить, её можно взрастить, её можно укрепить, подперев костылями рассуждений или кошмарами больного бреда. Но нельзя вере научить.

Чимахай сел по-турецки. Поковырял, в глубокой задумчивости, носовой настил барки, на котором мы устроились.

— Так это что ж? Враньё получается? Научения не будет? А за что ж они серебро берут?

— Можно научить церковным службам, молитвам, догматам. Хождениям и песнопениям. Махать кадилом, бить поклоны, класть крестные знамения… Поэтому, когда они говорят о святых своих: «вероучитель» — это неправда. Правда — «веровнушатель». Или — «молитвоучитель». Разница — как между лесорубом и точильщиком. Один делает дело — валит дерево, другой правит инструмент для этого. Вера — дело, молитва — приспособление, инструмент.

А как ещё объяснить «железному дровосеку» разницу между верой и религией?.

— Ты сам увидишь, они скажут: мы выучим тебя «на лесоруба», но учить будут «на точильщика».

Чимахай снова хмыкнул и, по извечной русской привычке, полез «чухать потылицу».

Как-то я раньше не встречал, чтобы попаданцы учили туземцев богословию. Интересно, а как без этого здесь прожить?

Религия пронизывает всё средневековое общество. Это — господствующая форма сознания, любые народные движения «рядились в религиозные одежды».