Эмигранты
Шрифт:
Она подвинула табуретки к столу, достала учебники. Заданные на завтра уроки показались Леониду на редкость легкими и его удивило, что они так быстро с ними покончили.
— Не устал? — спросила Леокадия.
— Нет, что ты! — Леонид ощущал какое-то необычайно радостное чувство, испытываемое впервые в жизни, от того, что рядом была милая, большеглазая девушка. — А ты не устала?
— Нет. Тогда, давай, займемся прохождением старого.
Они долго сидели за стареньким колченогим столиком, склоняясь над учебниками. Временами волосы девушки касались щеки Леонида, он старался не шевельнуться, что бы подольше продлить это прикосновение. А Леокадия старательно объясняла
— Ну, на сегодня хватит, — сказала Леокадия. — А сейчас будем пить чай. Только у нас ничего вкусного к чаю нет.
— Нет, спасибо, я не хочу. — Но и уходить Леониду очень не хотелось.
Леокадия ушла за перегородку, загремела чайником, вышла через несколько минут принесла кипяток. Она налила в кружки чай и поставила тарелку с какими-то блинчатыми пирожками.
— Ты, наверно, еще не ел тянбины с туфой? — спросила она. — Тянбины это блины из кукурузной муки, их напротив, в харчовке, жарят, а туфа — это творог из соевого молока. Вот мама и придумала делать блинчатые пирожки. Они очень дешевые получаются. Ты ешь, ешь, они вкусные!
Леонид взял пирожок. Действительно, он был съедобен. Но вкус был какой-то незнакомый, ни с чем не сравнимый. И вдруг ему стало мучительно жаль Леокадию, подумалось, что она, наверняка, часто бывает голодной, если вынуждена есть вот эти китайские блины и творог из бобового молока, которые едят только самые бедные китайцы. Какой-то особенно унылой показалась эта китайская фанза. Он знал, что многие русские живут очень бедно, но никогда не предполагал, что эта бедность может достигнуть таких ужасающих размеров.
— Мы вот уже три года живем в этой квартире (слово «квартира» в отношении этой убогой лачуги звучало нелепо), — как бы отвечая на мысли Леонида, сказала Леокадия. — Папа никак не может устроиться на постоянную работу, а мама работает санитаркой в больнице. А папа говорит, что жене полковника неприлично работать санитаркой. Я самая старшая в семье, я еще помню как мы в России жили. А братья учатся — один в Русском доме, а другой в лицее святого Николая. Папа тоже не хотел его туда отдавать, говорил, что из него католика сделают, а мама настояла, все же братишки там сыты и одеты. А самый младший на будущий год тоже в школу пойдет, может удастся и его в Русский дом устроить.
Леонид часто видел на улицах Харбина мальчиков в матросской форме. На всех очередных панихидах и молебнах воспитанники Русского дома обязательно присутствовали и приходили строем во главе с директором Подольским, носившим форму морского офицера. Русский дом существовал, в основном, на пожертвования и маленькие матросики с кружкой на груди и щитком с бантиками ходили по улицам, останавливали прохожих и когда в кружку падали медяки, прикалывали жертвователю бантик и четко козыряли.
— Мы как приехали в Харбин, — продолжала Леокадия, — сначала сносно жили, вещи продавали, в ломбард закладывали. А потом и закладывать нечего стало! — Она горько усмехнулась, движением головы откинула прядь со лба. — Если бы ты знал, как мне надоела эта нищета, экономия на каждой копейке! У меня вся надежна на то, что мне удастся устроится на работу после окончания гимназии!
— А куда ты думаешь пойти работать? — тихо спросил Леонид.
— Господи, да куда угодно, лишь бы деньги платили, — воскликнула она.
— Но не пойдешь же ты кельнершей работать!
— А может и кельнершей! От такой нищеты куда угодно пойдешь! — В голосе ее прозвучали слезы. — Нет, постараюсь устроиться бонной, все же я прилично английский знаю. Да что это я разболталась, —
словно спохватившись, что сказала лишнее, смущенно сказала она. — Ты не обращай внимания. И прошу тебя — никому не говори, что мы так плохо живем. Я и подруг то к себе никогда не зову.— А почему меня позвала? — глянул ей в глаза Леонид.
— А я верю, что ты никому не расскажешь, — ответила она, смотря на него пристально и доверчиво. — Я же знаю, что ты с мамой тоже живешь бедно. А те, кто живут богато, только осудят. А тебе я просто хочу помочь по товарищески! Неужели ты хочешь остаться на второй год? Подумай, как тяжело твоей маме работать одной!
— Нет, я обязательно закончу гимназию в этом году, — воскликнул Леонид. — А ты будешь мне помогать?
— Буду. Конечно буду, если взялась. Ты зови меня просто Ликой. Хорошо?
Они вышли на улицу. Было уже темно, далеко, в конце улицы, зажгли фонари, а этот квартал тонул во мраке — бедные китайцы могли обходиться ночью без уличного освещения.
— Как у вас тут темно. Ночью, наверно, страшно ходить, — сказал Леонид.
— Нет, не страшно. Здесь спокойно, грабить-то здесь не у кого и нечего. Да ночью я никогда и не хожу. После гимназии и дома помочь, и уроки приготовить.
По-прежнему дул холодный ветер. Зима, как обычно, была бесснежная, земля, не укрытая снегом, казалась замерзшей в камень и шаги гремели гулко, эхо словно отскакивало от домов.
— До завтра, — протянула руку Леокадия.
— До завтра! — Он ощутил ласковую теплоту ее руки и сердце опять сладко отозвалось на это рукопожатие.
Она нырнула в калиточку, он еще немного постоял, так не хотелось уходить, а затем зашагал бодрой и веселой походкой. Как все же бедно живет Леокадия! Такой бедности, вернее нищеты, он еще не встречал в своей жизни. И невольно вспомнился богатый дом дяди Семена, их беспечная жизнь, обильные обеды и ужины. Уж они-то, конечно, не знали, что такое тяньбины с туфой, хотя прожили в Маньчжурии много лет. Нет, он не останется на второй год! Он не осрамится перед этой большеглазой девушкой!
Холодный ветер обжигал лицо, но он не замечал этого, чувствуя внутри какое-то особенное тепло и большую радость.
— Что это у тебя так блестят глаза? — спросила мать, когда он пришел домой.
— Просто ветром надуло, — ответил Леонид, обнимая мать. — Шел от приятеля, а ветер прямо в лицо. Я теперь буду с ним заниматься, — сказал он, помолчав. — Ты не беспокойся — я обязательно закончу в этом году гимназию!
Он так и не сказал, что его новый приятель — девушка, о которой он теперь думал все время. Эту большую тайну он не мог открыть даже матери.
Это стало его второй тайной от матери. Первой было «занятие спортом».
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Леонид по стойке «смирно» стоял перед генералом Пацковским и выслушивал выговор за частые пропуски занятий в унтер-офицерской школе. Генералы свое обещание сдержали и школу для подготовки унтер-офицеров открыли. Здание старой мельницы было огромно. На втором этаже, куда поднимались по узкой, почти вертикальной лестнице, упиравшейся в люк, открывавшийся с тяжелым скрипом, проводились учебные занятия. Помещение не отапливалось и в перерывах между уроками все бегали трусцой, чтобы согреться, либо курили около «буржуйки», охраняемой дневальным, следившим за тем, чтобы угли не выпали из печки и не наделали пожара. Перед концом занятий печку тушили, выплескивая на нее для надежности несколько кружек воды. Мельницу легко было спалить и тогда для школы вряд ли бы нашли другое помещение.