Эмигранты
Шрифт:
Но строй молчал. Генерал еще раз прошел с левого фланга на правый и остался, видимо, доволен. Генералы попрощались и ушли. Вдогонку им строй прокричал: «счастливого пути, Ваше высокопревосходительство!».
В подвальчике поднялся галдеж, все ребята были взбудоражены генеральскими сообщениями. Большинству особенно понравилась перспектива носить «настоящую» военную форму с погонами. И никто из них не задал вопроса — а для чего нужна эта школа, для чего нужны военные знания? Сейчас им нужна была работа, любая работа, которая избавила бы от нужды, от тяжкого безделья, от бесперспективности, от неуверенности в завтрашнем дне. И в том числе от влияния генералов. А вместо этого им подсовывали далеко не невинную игру
В день Октябрьской революции железнодорожный район Харбина украсился красными флагами. Они висели над воротами домов, в которых проживали советские граждане. По молодежным эмигрантским организациям прошел негласный приказ — срывать красные флаги с ворот. Вечером Леонид зашел в подвальчик-штаб и увидел на полу около двери большой шелковый красный флаг с вышитым золотом серпом и молотом. Каждого, входившего в подвальчик, Саша Рязанцев заставлял вытирать ноги о флаг.
— Сам сорвал, высоко был прибит, пришлось на ворота залезать, — хвастливо говорил Саша. — Как рванул, так только древко осталось! А почему никто из вас не принес флага? Боитесь!
Ребята молчали. Действительно, сорвать флаг было рискованно — если бы поймали, то крепко бы отлупили. И только Саша Рязанцев, надменный и самовлюбленный Саша, не побоялся сорвать флаг. «Докторская содержанка! вспомнил Леонид слова генерала Бухтина. Теперь он догадывался на что намекал генерал, но не мог поверить в правоту его слов.
Леонид прошел по флагу и что-то стыдное шевельнулось в его душе, точно он сделал какое-то подленькое дело. Ведь еще несколько лет назад, когда он жил в России, такие флаги развевались над домами в дни революционных праздников, с ними входили в город части красной армии. Это был государственный флаг страны, где он родился! А сейчас он лежал и каждый входивший топтал его ногами! Его не признавали здесь, его считали вражеским флагом. Своим был бело-сине-красный, своим был двухглавый орел. И им надо было хранить верность. Этому учили генералы Кислицын и Пацковский, Беляев и Эглау, и новоиспеченный генерал Зерновский, «высочайше пожалованный» этим чином монаршей милостью Кирилла Владимировича за большие заслуги перед легитимным движением.
— Канский, — сурово спросил Саша Рязанцев, обращаясь к Леониду, — почему не был на панихиде в соборе?
— У нас в гимназии была панихида, — вытягиваясь по стойке «смирно», ответил Леонид.
— Да, я забыл, что ты еще гимназист. — Саша был успокоен.
В день Октябрьской революции все эмигрантские организации собирались «на вселенскую панихиду». Этот день считался днем траура, многие приходили на панихиду с траурными повязками. Во всех учебных заведениях в этот день также служили панихиды. Эмиграция как бы отпевала сама себя и траурные песнопения особенно были созвучны самой сущности идеалов, в которые верили эти люди, оставившие Родину.
Ребята, как всегда галдели, беззлобно ругались, курили до одурения. Надо было как-то убить время. Никому еще не удавалось устроиться на работу. Виктор Ващенко, с которым Леонид подружился, говорил, что дома у него создалась очень тяжелая обстановка — работает только муж сестры и все время попрекает Виктора и его мать, что они сидят у него на шее. А найти работу невозможно. Виктор уже все конторы обходил — нигде не берут. Можно бы на шофера выучится, да денег нет на плату за ученье. Брали охранников на сахарный завод, но туда устроились два полковника, а молодежь брать не стали.
— А как с твоим ученьем? — спросил Виктор, когда они возвращались домой.
— Плохо, — признался Леонид. — Боюсь, оставят на второй год. А это знаешь, как стыдно! Да и матери очень тяжело одной работать!
— А что толку, если кончишь гимназию! Я вон в институте учился, а даже чертежником не могу устроится! Думаю пойти в штамповочную мастерскую. Мне сказали адрес — на Пристани есть слесарная,
так там пробки для одеколона штампуют. С сотни платят. Хоть что-нибудь заработаю!Они шли по вечерней улице Модягоу. Дул сильный ветер, поднимая мелкую пыль и мусор. Улицы убирали плохо, но к этому все привыкли, как привыкли ко многому в этом городе.
— Хочешь, я буду помогать тебе в учении? — Леокадия подошла к Леониду на перемене. Была она большеглазая, темноволосая, считалась первой ученицей в классе. Она улыбнулась немного смущенно. — ведь ты учился раньше хорошо, тебе только подтянуться надо.
— А зачем тебе со мной возиться? — грубовато ответил Леонид. — сам как-нибудь справлюсь.
— Я не возиться с тобой хочу, а просто думаю помочь, по товарищески, — спокойно, не обижаясь на грубый тон Леонида, сказала Леокадия. — Можно вместе учить уроки, а заодно повторять старое. Или ты хочешь остаться на второй год? — спросила она, помолчав. — Надо обязательно, понимаешь — обязательно закончить в этом году гимназию! Ты понимаешь, это так важно! Тогда можно устраиваться на работу.
— А ты не будешь поступать в институт? — спросил Леонид. Он преодолел смущение и теперь ему было приятно разговаривать с этой славной девушкой в коричневой форме с аккуратно заштопанными локтями.
— Нет, какой там институт! — опустила она глаза. — У нас семья больная, а работает только мама, а папа почти все время без работы. Мне надо обязательно работать! А ты куда думаешь поступать после гимназии?
— Да тоже буду работать. Мама одна работает. В институт дорого платить. Буду искать работу.
— Так как, хочешь вместе будем заниматься? — Она опять посмотрела серьезно. Стояла она спиной к окну, упираясь ладонями о подоконник, солнце падало на ее лицо сбоку, волосы блистали и она показалась Леониду особенно красивой.
— Хорошо, если тебе не будет трудно. А когда?
— Приходи к нам домой. Прямо сегодня же. Только я тебя встречу, а то ты не найдешь. Пообедаешь и приходи на Гоголевскую, к парикмахерской. Хорошо? Я буду ждать.
— Хорошо, я обязательно приду! — обрадованно сказал Леонид.
Он чувствовал и легкое смущение и одновременно ощущение какой-то неосознанной радости. И в эту минуту он еще не догадывался, что с этого момента начиналась его первая любовь, которая принесет ему потом столько огорчений.
Комната, в которой жил Леонид с матерью, была маленькой и очень скромно обставленной. Но она показалась ему роскошной по сравнению с убогой лачугой, в которую привела его Леокадия. Они встретились на Гоголевской и пошли в конец Модягоу. Вот уже кончились дома с палисадничками, начался квартал, где, как он думал, жили только китайцы. Наконец они остановились около глухих ворот, Леокадия молча открыла небольшую калитку и они вошли во двор, со всех четырех сторон замыкаемый фанзами, тесно прилепившимися одна к одной. Они вошли в одну из них. Через единственное небольшое окно свет проникал скудно и в небольшой комнате, разделенной не доходившей до потолка перегородкой, стоял полумрак. Слева от входа была плита, тут же стояла кровать и кухонный столик, а за перегородкой теснились три железные кровати, грубо сколоченный стол и несколько табуреток. На узеньком подоконнике стояли в горшках чахлые цветы — им явно не хватало света.
— Вот видишь, как мы живем, — смущенно улыбнулась Леокадия. — За лучшую квартиру нам платить нечем, а здесь китаец берет не дорого. Ты наверно, не ожидал, что мы живем так плохо? — сказала она, помолчав. Ведь нас шестеро — мама, папа, три брата и я. — Она снова помолчала. — Ну, садись, не бойся, у нас все чисто.
— А я не боюсь, — тихо ответил Леонид. — Просто думаю, как вам здесь тяжело.
— Ничего, вот закончу гимназию и буду работать, тогда легче станет. Ну ты садись, садись. Мама на работе, папа куда-то ушел, а братишка на улице.