За год переломный, за год сорок третийНи Колю, ни Славу я больше не встретил.На Курской дуге, у днепровских излучинИскал я их жадно, безвестьем измучен.И в сорок четвертом искал их на Буге,Мечтал их увидеть на Варте и Висле.Ну где ж вы воюете, старые други?Разлука рождает жестокие мысли.Весна сорок пятого… Если вы живы,То здесь, под Берлином, сражаться должны вы.…Над местностью горной, равнинной, озерной,В берлинской лазури пред штурмом последнимЛетает весь день самолет наш дозорный,Серебряный крестик над краем передним.То в облако скроется, то возвратится,Ведомый спокойной горячей рукою.Давно перестал я завидовать птицам,Завидовать летчикам — дело другое.Работа мотора доносится слабо,Кто там барражирует? Может быть, Слава?Под ним расстилается карта живая,Но кажется мне, что увидеть он можетНе только всю землю от края до края,Но люди и судьбы видны ему тоже.Вон там, на опушке, землянка сырая,И если все видно насквозь с самолета,Там немец на нарах лежит, умирая, —Дыхания нет, лишь осталась икота.Колючим осколком живот его вспорот,От судорог он изогнулся упруго,И видно еще сквозь расстегнутый ворот —На бляхе овальной написано: «Гуго».Знакомое имя! Забудем навеки.А может, его пожалеем? Но позже!Сомкнулись прозрачные желтые веки…Как все мертвецы друг на друга похожи!Что летчику видно еще? Переправа:Наводят понтоны на речке немецкой.С высот поднебесных сумеет ли СлаваВ родное лицо командира вглядеться?Спешит командир, выполняя заданье,И так он отлично владеет собою,Что здесь не заметят, какое страданьеЕму доставляет движенье любое.Конечно, покинул он госпиталь рано,Боясь опоздать к заключительной схватке.Раскрылась и ноет полтавская рана,И ноги от брестской контузии шатки.Летает, летает наш «Лавочкин-пятый»,Как будто качаясь на синих качелях,И видно пилоту, как, сжав автоматы,Эсэсовцы пленных выводят в ущелье.Походкой неровною мимо «газовни»,С землею и небом прощаясь навеки,Идет наш знакомый — советский полковник,А следом и Фриц, и французы, и греки.За час до спасенья погибнуть так глупо,Так страшно… Но если уж гибнуть, то с честью.К расстрелу отобрана первая группа.В ней немец и русский, пропавший без вести.Глядят на людей вороненые дула.Бессильно парит самолет в небосводе.Земля под ногами трясется от гула —Советские танки уже на подходе.«Огонь!» И полковник движеньем последнимСобой заслоняет немецкого друга.А мир наполняется громом победным —То дизель-моторов могучая фуга.Охранники мечутся, к лесу примяты,Поняв, что уже не уйти от расплатыНо Танин отец не поднимется больше:К себе притянул он последнюю пулю,Ценой его жизни спасенный подпольщикНад ним как в почетном стоит карауле.Но горя не видно, наверное, с неба,Иначе бы летчик не выдержал мукиИ танкам на помощь бы ринулся смело,Раскинув сверкнувшие крылья, как руки.А он все летает, а он все летает,Как будто бы книгу вселенной читает.Я был в это утро в частях сталинградских,На временном их наблюдательном пункте:Им маршал на сутки велел окопаться.Змеятся окопы в рассыпчатом грунте.Развернута станция наведенья,При ней авиатор из Ставки главкома.Смотри — самолетов мгновенные тениСкользят по лицу, что нам очень знакомо.Антенна бамбуком серебряным вздета,Но нет от дозорного с неба ответа.«Я — „Сокол“. Прием». Узнаю я пилота,О нем написать бы особую повесть:Земля не забыла его перелета —Он с Чкаловым вместе летал через полюс.«Как понял? Прием». Но молчит поднебесье.«„Орел“, отвечайте, я — „Сокол“…» НежданноВозникла в наушниках легкая песня,Над полем сраженья звучащая странно:«До чего обидно, что я ласков не былИ не знал, что завтра улечу на фронт.Мы с тобой сойдемся, как земля и небо,Но не так-то близок общий горизонт».«„Орел“, прекратите! Обследуйте зону.Я петь запрещаю. Прием». Но оттуда,Где солнце несет золотую корону,Доносится песни веселое чудо:«Почему молчали сомкнутые губы?Впрочем, вероятно, ты была права.Мы такие люди, оба однолюбы.Нам даются трудно нежные слова».Взбешен авиатор из Ставки главкома,Грозит он пилоту лишением званий.Но в голосе дальнем во время приемаЯ слышу мелодию юности ранней:«Легкие размолвки навсегда забыты,Все у нас с тобою будет хорошо.„Орел“ говорит. Справа два „мессершмитта“.Снимаюсь с волны. На сближенье пошел»На бой из-под задранной круто фуражкиТак страшно смотреть, аж по телу мурашки!Беззвучная буря крутящихся точек,И выстрелов пушечных нервные вспышки…Опять узнаю я уфимцевский почерк —Вокруг офицеры галдят, как мальчишки.И падает «мессер», крутясь и пылая,Эскадры Рихтгофена
слава былая!В зигзагах окопов победу пилотаНестройным «ура» отмечает пехота.По синим лампасам ладонями хлопнув,Старик-авиатор вылазит на бруствер.И видно, что он человек не окопныйИ кое-что смыслит в воздушном искусстве.«Полковника надо представить к награде,Но пусть он поймет, что в бою не до песен.Придется его, назидания ради,На гауптвахту, да суток на десять».Гремело за Одером выстрелов эхо,Решались в сражении судьбы столетья.Из штаба я к летчикам на ночь поехалС надеждою Славу Уфимцева встретить.Но здесь появленье мое неуместно:В подвале разбитого бомбами зданьяПолковник Уфимцев сидит под арестомЗа то, что он пел, выполняя заданье.
Глава тридцать пятая
БЕРЛИНСКАЯ ПОДЗЕМКА
По крыше, зеленой от окиси меди,Сжимая древко самодельного флага,Уже смельчаки добирались к победеПод страшным обстрелом на купол рейхстага.А нам с бригадиром пришлось по-иномуДойти до победы, дорогой особой:Мы шли под землей с фонарями, как гномы,Ручные гранаты швыряя со злобой.Был путь наш, пожалуй, не менее трудным, —Строителям вышло ползти, как нарочно,В метро, что зовется у них унтергрундом,Пять суток бессонных во тьме полуночной.С Кайтановым я повстречался случайно.Давно мы не виделись — более года.Фонарики наши скрестились лучамиПод мутной капелью бетонного свода.Он звонко и молодо крикнул мне: «Женька!Тебя не хватало! Не лезь без оглядки!Тут можно взорваться, смотри хорошенько,Держись за мои боевые порядки».В квартале одном от позиции нашейВ своем бетонированном подземельеРейхсканцлер и фюрер, страну потерявший,Уже принимал ядовитое зелье.И умер он с Евой своей и собакойКак раз перед нашей последней атакой.В разбитом Берлине в канун ПервомаяКончалась вторая воина мировая.Но здесь, под землей, продолжалось сраженье,В туннелях поверхностного заложенья.Мы шли, как проходчики, сжав автоматы,По метру туннель у врага отбивая.Пред нами отборные были солдаты,Грозящая гибелью тьма огневая.Но фюрер безумный последним приказомПризвал на подмогу стихию природы, —И вдруг через шлюзы, открытые разом,В туннели нахлынули черные воды.Из Шпрее и мутного Ландвер-канала,Как кровь из артерий, вода прибывала.Мы слышали хрип захлебнувшихся немцев,Последний отчаянный вопль человечий.Минута — и вот уже некуда деться,Холодные волны по пояс, по плечи…Бушует в туннелях весенняя Шпрее.И Коля зовет на поверхность скорее,И все это, кажется, очень похожеНа то, как прорвался плывун под Неглинной…Был с нами Акишин, мы были моложеИ не собирались идти до Берлина.Вот здесь перекрытье разрушили бомбы,И виден весеннего неба кусочек.Скорее нам выбраться в этот пролом бы!Вода ледяная кипит и клокочет.Мы вылезли мокрые, злые как черти,Как будто в гостях побывали у смерти.Нас улица встретила странным молчаньем:Рассвет словно в пекле пожаров разварен,И простыни ветер, как флаги, качаетНад толпами немцев на грудах развалин.Мы далее поняли сразу, что этоИ есть долгожданная наша победа.Понять ее силу нам некогда было:Саперы пошли обезвреживать мины,А Коля был вызван к начальнику тылаИ выехал срочно в предместье Берлина,Названье предместья как будто бы Цоссен.Весенних деревьев прозрачная просинь.Был штаб расположен в уютненькой вилле,Оставшейся целой в событиях бурных.Вниманье Кайтанова остановилиПортреты хозяина в рамках фигурных.«Знакомая личность! Как будто когда-тоМы где-то встречались… Вот странность… А впрочем,Обычнейший немец в пилотке солдата,В мундире врага, не в костюме рабочем».…Штаб тыла загружен был новой работой —Снабженьем берлинцев крупою и мясом.Гигант-интендант, красный, в бисере пота,Орал в телефоны сорвавшимся басом:«Вас жители ждут! Выдвигайте скорееПоходные кухни на Франкфурт-аллее!»В день взятья Берлина так странно звучалоВ поверженном городе жизни начало.Кайтанов представился. «Вот и прекрасно, —Сказал интендант. — Вы строитель?»«Так точно».«Придется заняться работой опасной:Снять мины в подземке приказано срочно.Потом мы дадим вам полгода, пожалуй,И вы восстановите эти туннели».А Колино сердце заныло и сжалось,Все мысли о доме, как порох, сгорели.«Так, значит, наш путь не закончен в Берлине,Придется остаться еще на чужбине!»Он выехал в комендатуру Берлина —Взять планы метро. У массивного входаБерлинцы шеренгою строились длинной.Какого здесь не было только народа!Обман, унижение, хитрость и радостьСплетались в клубок в этом гуле и гаме.Поодаль, у старой чугунной ограды,Стоял человек в полосатой пижаме.С крестом на спине и руками скелета,С бескровным лицом известкового цвета.Он что-то по-русски спросил у гвардейца,И Коля к нему повернулся невольно.Чтоб в эти глаза молодые вглядеться,Кайтанову было секунды довольно.«Так это же Фриц! Это наша бригада!»Чуть-чуть не сшибив проходившую немку,Он бросился к Фрицу: «Тебя мне и надо,Пойдем восстанавливать вашу подземку!»
Глава тридцать шестая
ПЕЧАЛЬНЫЙ НОЧЛЕГ
Любимые, всегда вы ждать должны.Стихи о скором возвращенье лживы —Не сразу возвращаются с войныТе, что сражались и остались живы.А тех, кто не вернется никогда,Их тоже терпеливо, безнадежноДолжны мы ждать. Пускай идут года,Навек расстаться с ними невозможно.К сорок шестому году, к январюВ Москву мы возвратиться обещали.Но я пока неточно говорю —Ведь нас закинуло в такие дали!Уфимцев переброшен на восток,Несет патруль над городом Пхеньяном.Война там кончилась в короткий срок,Согласно утвержденным в Ялте планам.А мы в Берлине, Николай и я.Он на строительстве, а я в газете.Вы сами понимаете, друзья,Что мы за целый мир теперь в ответе.Настала напряженная пора —Германия рассечена на зоны,Большой Берлин разбит на сектора,И в каждом жизнь своя, свои законы.Открыл, какую мощь таит уран,Забытый родиной бездомный физикИ растревожил жизнь планет и стран,Грядущее отринув иль приблизив.Не потому ли так надменно гордСоюзник наш — студентик в белой каске,Сидящий за рулем в машине «форд»Двухцветной сногсшибательной окраски.У них есть бомба. Будет ли у нас?У них есть хлеб. Моя страна в разоре.…В ту пору я уволен был в запасИ стал в дорогу собираться вскоре.Метро, где Фриц директором теперь,Работает уже. Так, значит, КолеСниматься можно. Дня не утерпеть!«Ну, бригадир, поедем вместе, что ли!»До Бреста скорый поезд нас довез,А дальше на попутных мы решили,Обратный путь — дорога вдовьих слез,Улыбок девичьих и снежной пыли.Отечество! При имени твоемВолненье перехватывает горло.Старинным русским словом «окоем»Твой горизонт я величаю гордо.И верно — не измерить, не объятьПолей, где шли мы, истекая кровью.Идем к тебе, чтоб жить и побеждатьИ снова верность доказать сыновью.Нас возле Минска встретила зима,Развалины прикрыла и болота.Как магистраль московская пряма!Крылатым стань — бери разгон для взлета!Наш грузовик испортился опять —Мотор был старый и дурного права.Придется где-нибудь заночевать.Вот Орша — километра три направо.Три километра пройдены давно,Но Орши нет. Иль прошагали мимо?Пустынно здесь, безлюдно и темно,И стелется печальный запах дыма.Но вот пробились тонкие лучиНа уровне сапог невесть откуда,И золотая бабочка свечиВ окне подвальном мечется, как чудо.То, что чернело глыбами земли,Как город проступило из-под снега.Сказал Кайтанов: «Вот мы и пришли,Но, кажется, здесь не найти ночлега».Приют был все же найден кое-какВ подвале — общежитии горкома.Нас обнял незнакомый полумрак,Но мы себя почувствовали дома.Кровати тесно выстроились в ряд,Торчит свеча в коробке папиросной.Калачиком у стенки дети спят,Оставив инстинктивно место взрослым.Бесшумно плачет сыростью стена,На ней распяты куртки и жакеты,И партизанская медаль виднаНа кофте плисовой, поверх газеты.Любая койка — площадь всей семьи,Но две кровати посреди пустые:То уступают нам места своиКакие-то ребята холостые.Давай уснем, давай скорей уснем,Укроемся шершавым одеялом.Мы дома… Это наш, советский дом,Здесь люди служат высшим идеалам,Здесь черный хлеб по карточкам дают,Он неподкупен — потому и сладок,Что вспоминать стеклянный вилл уют,Пуховиков крахмальный беспорядок!Я тяжело проснулся, весь в огне,Наверное, не отдохнув и часу.Почесываясь, Колька буркнул мне:«Тут от клопов проклятых нету спасу!»Потом влилось рассвета сереброСквозь щели кровли, как на дно колодца.Картошка мерно падала в ведро:Буль-буль… Она здесь бульбою зовется.И семьи тихий разговор вели,И школьники тетрадки собирали.Мы встали, поклонились и ушли,Чуть горбясь от нахлынувшей печали.А утром здесь еще видней беда:Пожарами обглоданные стены,И лестницы уходят в никуда,И прямо на земле стоят антенны…Летит к родному дому напрямикОтстроенная заново дорога.Опять гремит попутный грузовик,И Николай в пространство смотрит строго.Он говорит: «За столько лет войныЯ ничего не видел в жизни горше,И мы запомнить навсегда должныНочлег в разбитой, разоренной Орше».
Глава тридцать седьмая
ДОМА
Каждый день друг друга видя,Не заметишь перемен,Но когда разлука выйдет —Вот как с нами, например, —Каждая видна морщина,Каждый проблеск седины.Николай ласкает сына,Гладит волосы жены.А мальчишка рядом с мамой,Как опора и как друг,Весь в отца, крутой, упрямый,От смущенья вспыхнул вдруг.Нет, не ждал он, чтобы папа,Сталинградский ветеран,Щеки в оспенных накрапахРукавами вытирал.Таня собрала пожитки,И в глазах ее тоска,Голубая ходит жилкаУ девичьего виска.«Погоди, тебе, дружочек,Убежать мы не дадим,Вот когда приедет летчик,Уходите вместе с ним».…Как спокойно течь рассказу,Если хочешь дать отчетЗа четыре года сразу,А полсотни дней — не в счет!«Лелька, Лелька! Помнишь Фрица?Чудом гибель одолев,Он теперь, как говорится,На метро в Берлине шеф.Он прошел такие беды,Что не сыщешь на войне!Перед самым днем Победы,Как рассказывал он мне,Их концлагерь в перелескиВыводили на расстрел,Но один герой советскийЗаслонить его успел.Фриц еще сказал, что кличкаТанин у него была.Дочь полковника, москвичка,На Каляевской жила».Таня вся затрепетала,Растревожена, бледна.Может быть, отца узналаВ этом подвиге она?Или встретилась с легендой,И приметы неверны,И отец исчез бесследноНа четвертый день войны?Достоверно неизвестно,Как он путь закончил свой.Но за то, что жил он честно,Я ручаюсь головой!Пусть без черных подозренийВстанут в памяти временЖертвы первых окружений,Не назвав своих имен.И рассказ уходит дальше,Открывая новый след:«Под Берлином я на дачеВидел в рамочке портрет.До чего похож на Гуго,Как две капельки воды!Сердце застучало глухоОт совсем чужой беды».За рассказом стынет ужин.Но и Леле невтерпежРассказать подробней мужу,Как ее объект хорош.Вот она достроит скороНовый станционный зал,Коридор из лабрадора,В белом, мраморе портал.Держат свод, светясь, колонны,Их без счета в зале том.И хрустальные пилоныВ обрамленьи золотом.Но Кайтанов почему-тоС грустью слушает, жену,Иль от ласки и уютаОтучился за войну?«Говоришь, роскошно в зале? —Колька сплюнул горячо. —Видно, в Орше не бывалиАрхитекторы еще».Леле страшно: «Что с ним стало?Коля разлюбил метро!»Наклонился он устало,И в проборе замерцалоФронтовое серебро.А потом, Алешу вспомнив,Все притихли за столом.Притулился Славик сонныйПод отеческим крылом.…Утром Леле в управленьеНадо ровно к девяти.Есть у Коли настроеньеС ней к товарищам пойти.От приветствий и объятийЗакружилась голова.Всем он друг и всем приятель,Так ждала его Москва!Знаменитый архитекторВ управлении как раз.Рассмотрение проектаОжидается сейчас.Вот эскиз и два макета,Видно каждую деталь:Будет станция одетаВ мрамор, бронзу и хрусталь.Все начальники в восторге,Но, молчавший до сих пор,Мрачный, в старой гимнастерке,Отставной встает майор.Говорит он точно, веско,Мысль его, как штык, пряма:Что от Бреста до СмоленскаЛишь руины — не дома,От границ до Сталинграда —Только щебень да зола.Нет, не время для парада,Стройка будет тяжела!Зарождался стиль эпохиВ первых линиях у нас.Были станции неплохи,Всюду радовали глаз.А теперь какого черта,Если людям негде жить,Делать стены в виде торта,Позолотой мрамор крыть?«Да, красиво, я не спорю,Но нельзя, сдается мне,Строить с безразличьем к горю,Причиненному стране».Нет, никто не ждал скандала.В первый день сердечных встречОчень странно прозвучалаЭта яростная речь.«Что с Кайтановым случилось?»«Раздражительный субъект!»«Он разнес, скажи на милость,Изумительный проект».«Сами знаем, были беды,Но зато каков итог!Исторической победыБригадир понять не смог».«Да, с концепцией такоюНа метро работать как?»«Не вернут на шахту Колю:Слишком резок он, чудак!»
Глава тридцать восьмая
МИРНЫЕ ДНИ
Полковник Уфимцев приехал в столицуС большим чемоданом, с японскою водкой,С такими рассказами про заграницу,Что зимняя ночь показалась короткой.Как будто не старше он стал, а моложе,Хотя не в одной побывал переделке.И щеки покрыты пушистою кожей,И брови как две золотистые стрелки.Привез кимоно он с драконами Тане,А Леле такое ж, но только с цветами.А Славику — куклу в стеклянном футляре:«Ну как не учел я, что вырос наш парень!»И сделалось Тане по-взрослому страшноОт звона его орденов и медалей,От этой повадки его бесшабашной:Наверно, в разлуке не знал он печалей.Но утром не прежний — душа нараспашку, —Задумчивый и совершенно не пьяный,Сказал он, на брови надвинув фуражку:«Нам надо пойти прогуляться с Татьяной».Вот этого Таня как раз и боялась.Ее никогда он не видел зимою,А тут еще шубка совсем истрепалась,И мех на подоле свисает каймою.Губами сухими, как будто от жажды,Хотелось Уфимцеву прямо и честноСказать, что он видел ее лишь однаждыИ как будет дальше, еще неизвестно.Но вместо того он сказал ей спокойно,Что в загс они утром отправятся завтра,Что он ее образ пронес через войны, —И это была полуложь-полуправда!А Тане, смущенной, хотелось поведатьЕму о прихлынувшем к горлу мученье,Что он для нее был мечтой о Победе,Не Славкой, а Славой — в высоком значеньи.А нынче шумит он, острит грубовато,Дымит папиросой, пьет желтую водку…А может, она перед ним виновата,Что слишком поверила встрече короткой?Хотелось сказать ей: «А может, не надо?Был вечер свиданья и годы разлуки».Но грустно шепнула она: «Как я рада!» —Чтоб только конец положить этой муке.Он вспомнил полячку из города ЛюблинИ девушку из офицерской столовойИ громко солгал ей: «Легко, когда любишь,Быть верным возлюбленной в битве суровой».Снежинками их обвенчала столица,И щеки румянцем украсила вьюга,Решили в гостиницу переселитьсяОни, загрустив, но поверив друг в друга.И если была в том частица обмана,То каждый себя обманул, не другого.…Наутро Уфимцевой стала Татьяна.Все в мире чудесно, красиво и ново.Сомненья ушли, унеслись огорченья,Она дождалась своей радостной доли.Полковник легко получил назначенье,Он будет в Москве испытателем, что ли…Видать, у начальства в чести,На «эмке», машине казенной,Он едет на службу к шести,Оставив любимую сонной.Прикрыл осторожно он дверь,Не то она рано проснется.Пускай отдыхает теперь,Метро без нее обойдется.Не знает жена ничегоО службе его, о работе,Все ждет и жалеет его:Не холодно ль там, в самолете?Не скучно ль ему одному,Не страшно ль в пустыне воздушной?Нет, кажется, жарко ему.Нет, кажется, вовсе не скучно!У птицы особенный вид,О ней еще песен не пели.И даже отсутствует винт,Что в детстве мы звали «пропеллер».Машину выводят на старт.Как юный конструктор взволнован!А Славу вздымает азартНавстречу опасностям новым.Он первый… Он вызвался самРакетную птицу освоить.Свой звук отдавая лесам,Турбина могучая воет.Он делает «бочки», пике,И «горки», и «мертвые петли».Приборы послушны руке.Сейчас, как в бою, не запеть ли?Нет, он из машины своей,Пожалуй, не все еще выжал.Не знали таких скоростей,Никто не залетывал выше.Быстрей! Все быстрей! Он поет…Но видит в бинокли начальство,Что там, наверху, самолетРазламывается на части.А летчик? Он падает вниз!Сумеет ли выдержать сердце?В ушах оглушительный визг.Кричи — это лучшее средство.Как долго к земным берегамПлывет парашюта медуза,Так больно рукам и ногамОт их невесомого груза.И снег заклубился, как дым.К пилоту бегут санитары,Конструктор склонился над ним,В мгновение сделавшись старым.Но, кровь вытирая со рта,Размазав ее по ладоням,Уфимцев твердит: «Ни черта,Мы звук непременно обгоним!»А ночью звонит он заждавшейся Тане:«Прости, что не смог я приехать к обеду:Погода нелетная, небо в тумане,Не раньше субботы я в город приеду».(И в мыслях сравнил он жену свою с Машей,А сравнивать, может быть, вовсе нельзя их,Поскольку тогда в поколении нашемЕще не водилось домашних хозяек.)И трубку кладет он рукою свинцовой,Согнувшись от невыносимой ломоты.Синяк на скуле набухает, багровый, —Наверное, он не пройдет до субботы!
Глава тридцать девятая
ВТОРАЯ ЛЮБОВЬ
Шли в Управленье разговоры:Кайтанов — он такой-сякой,Поспорит и дойдет до ссоры,Не ценит собственный покой.Набрался мудрости на войнах,Разнес проект в один момент.Им инженеры недовольны,Обижен член-корреспондент.Однако он работник дельный,Имеет несколько наград…Пускай на факультет туннельныйУчиться едет в Ленинград.А как его семья? ТепловуСо стройки отпустить нельзя.Но разлучаться им не ново,Привычно, я б сказал, друзья.Пускай они решают сами,Но вуз ему необходим.А Ленинград не за горами,И все условья создадим.Все ясно, не к чему придраться,И выдан проездной билет.Так стал Кайтанов ленинградцемПо крайней мере на пять лет.Я захожу к друзьям старинным,Но Лелю нелегко застать.С кайтановским подросшим сыномПридется посидеть опять.Мальчишка здорово рисует,Про все, как взрослый, говорит,Его Вьетнам интересуетИ что такое Уолл-стрит.От папы вести слишком кратки,Он пишет: очень трудный год,Да телеграмму: «Все в порядке» —Раз в две недели маме шлет.У дяди Славы перемены:Он приезжал прощаться к нам,Он служит где-то возле Вены,И тетя Таня тоже там.…Мне не собрать друзей далеких,Но буду с ними я везде.Так помнят реки об истоке,Так помнят птицы о гнезде.И выпал мне отъезд нежданный.Экспрессом «Красная стрела»,И ночь в пути, и день туманныйСквозь рябь вагонного стекла.В купе сосед, профессор бойкий.Зайти ехидный дал советВ квартиру Пушкина на Мойке,Чтоб знать, как скромно жил поэт.Но, времени имея малоНа поучительный досуг,Я сразу бросился с вокзалаТуда, где учится мой друг.Как раз звонок по-детски звонок.И странен всем, как в мае снег,Среди мальчишек и девчонокСедоголовый человек.Кайтанов! Лапы мне на плечиКладет он грузно. «Здравствуй, друг!»Я ощущаю легкость встречи,Родную тяжесть этих рук.«Ну, что там Славик? Как там Леля?Письмо? Давай его сюда!Сегодня с лекции на волюСбегу, — невелика беда».И мы шагаем с ним проспектом,Как жизнь, широким и прямым,Сто раз поэтами воспетым,С далеким шпилем золотым.Минуем строгие кварталы,Не клеится наш разговор…Но вот навстречу самосвалы,И виден во дворе копер.Для нас нет зрелища дороже,Для нас нет выше красоты:«Смотри! Метро здесь строят тоже,Хотя ужасные грунты».«Ты где живешь?» — «Снимаю угол».«Пойдем к тебе?» — «Не по пути!»Ужели он не хочет другаВ свою обитель завести?Мне это показалось странным.Ну что ж, на нет и нет суда.Пахнуло чадом ресторанным.«А может быть, зайдем сюда?Вон в глубине свободный столик,Студент не прочь бы коньячку».В задорных разговорах КолиУлыбка прятала тоску.Но, не назвав ее причины,Он еле совладал с собой.Не любят говорить мужчиныО том, что может стать судьбой.Лет через шесть в степях за ДономУслышал я его рассказ,Но, споря с времени законом,Передаю его сейчас.Отличный угол снят был Колькой:Славянским шкафом отделен,Был со столом, с походной койкойДворец студенческих времен.Хозяйка постояльцу рада:Зимою страшной у нееВсех близких отняла блокада,Оставив горе да жилье.А как зовут ее? Не важно,И разве вам не все равно?На лампе абажур бумажный,И в комнате полутемно.Я знаю поколенье женщин,Которые живут одни,Достойные любви не
меньше,Чем те, кто счастлив в наши дни.Заботливы ее вопросы.Все вечера они вдвоем…Она свои тугие косыЗавяжет золотым узломИ сядет рядом, пригорюнясь,Сомкнув кольцо округлых рук.Нет, это, кажется, не юность,Вы поздно встретились, мой друг!Не очень громко, безыскусно,Сбиваясь часто, — ну и пусть! —Она стихи поэтов грустныхЧитает Коле наизусть.Но в этом нету вероломства:Ведь он до рокового дняИз всех поэтов (по знакомству)Читал лишь одного меня.И вспоминает виноватоОн свой московский непокой:«Повадка Лели угловата,И нет в ней тайны никакой?..А наше первое свиданьеУ лунных просек на виду,И комсомольское собраньеТогда, в тридцать седьмом году,И в сорок первом расставанье,Преодолевшее беду?..»Все тоньше память жизни прежней,И вот уже она — как нить.Любовь ее все безнадежней,И надо что-нибудь решить,Иначе этот взгляд печальный,Где тьма как свет и свет как тьма,Где встреча длится, как прощанье,Сведет с ума, сведет с ума.Но голосом глухим, как эхо,Хозяйке говорит жилец:«Я в общежитье переехал,Прости меня. Всему конец».И зубы стиснуты до боли,Так тяжко на душе. Но онНе зачеркнет второй любовьюВсе то, во что навек влюблен!Пускай всегда хранится в тайнеТо, что на берегу донскомМне позже рассказал КайтановО подвиге своем мужском.Нет, вовсе не о той победе,Которой хвастают хлюсты,А о рожденном на рассветеВысоком чувстве чистоты.
Глава сороковая
КОГДА ОДИНОКО
Рассветной звезды молодыми лучамиМы в разные стороны, дальше и дальшеРасходимся, шедшие вместе вначале,Сквозь общие радости и неудачи.А нашему утреннему поколеньюНа опыте жизни пришлось убедиться,Что Мы — это главное местоименьеИ Я — лишь его небольшая частица.Но что нам поделать, товарищи, еслиИ солнца лучи не встречаются в небе.Бывает, для хора написана песня,А петь одному ее выпадет жребий.Товарищи! Как мне без вас одиноко!Кайтанов, наверно, еще в Ленинграде,А Слава опять улетает далеко,И вся наша дружба в невольном разладе.Портрет на стене — Ильича крутолобость,Шеренгами книги стоят, как солдаты…Морями и странами светится глобус,От света неяркого тени горбаты…Опять над романом сижу до рассвета,И кажется мне временами, что этоВеду я стихи, как туннель через скалы,Сквозь жизни глубины, сквозь горы и годы,Песок мелочей и событий обвалы,Сквозь черные и сквозь прозрачные воды.Вдруг кажется, что ничего не выходит,Перо по странице беспомощно бродит…В поэты я выдвинут был бригадиром,На очень высокую, трудную должность:Один на один с окружающим миромНад белым листом остается художникА нам, в коллективе с младенчества росшим,Так нужно повсюду быть с другом хорошим!С таким, чтобы вместе в огонь или в воду,С таким, чтобы рядом в жару или в стужу.Иначе, как жабы в сырую погоду,Пустые обиды вылазят наружу:Тем был я не понят, а этим не признан,Там высмеян больно, туда-то не позван.Ничтожные чувства при социализмеЕще нас терзают довольно серьезно.Но есть огорчения и пострашнее,О них умолчать и забыть я не смею:Оглотков! Не помните этой фигуры?Он в подлости жил и погиб как собака.А нынче Оглотков от литературыВоскрес! До чего вы похожи, однако!Он ходит за мной, клеветник и наушник,Статейки кропает он с видом научным,В которых чернит мою чистую веруИ автора хает с героями вместе.Зачем? Для того лишь, чтоб сделать карьеру, —Ведь нет у такого ни чувства, ни чести.Молчит телефон… Хоть бы кто по ошибкеМой номер набрал… Я включаю приемник.Взвились и замолкли заморские скрипки.Как тихо… Как пусто в пространствах огромных.Вы не думайте, я не ною,Просто трудно порой ночною, —Не работается, не спится,Без товарищей свет не мил!Но один сейчас за границей,На конгрессе борцов за мир;Спят, устав от трудов, другие;Ну а третьи спят вечным сном, —Наши самые дорогие,За которых мы все живем.Перед светлою их судьбоюКак-то даже неловко мнеЗаниматься самим собою,С мелкой грустью наедине.На позднем рассвете, усталый и сонный,Бегу отвечать на звонок телефонный.«Большая Медведица вас вызывает».Вот глупая шутка иль сна продолженье?А впрочем, чего на земле не бывает!И слышу я голос: «Приветствую, Женя!Кайтанов на проводе. Здравствуй, дружище!»«Откуда ты взялся?»«Я с нового места.Медведицу после на карте отыщешь,Покамест она никому не известна.На новую стройку я послан в разведку,Теперь я сижу на практическом деле:Закончив студенческую пятилетку,В степях для воды пробиваю туннели.Ты должен приехать ко мне непременно, —Учти, для стихов это место бесценно…Еще не забудь моей маленькой просьбы:Зайди к нам домой, если время нашлось бы.Будь другом! Я очень волнуюсь за сына, —Опять про юнцов фельетоны в газетах.В наставники Славику нужен мужчина,Мальчишка нуждается в наших советах».Всегда разговор на большом расстояньеТаит недосказанность в окончанье.…Признаюсь, я начал, тревожась немного,Воспитывать сына приятелей давних.Совсем не по мне эта роль педагога,Какой из меня, извините, наставник!Теплова на шахте. Я радостно встреченМальчишкой в просторном костюме отцовском.Потом у меня мы сидели весь вечер,Серьезно беседуя о Маяковском.Юнец обо всем говорит нагловато.«Не слишком ли ты задаешься, приятель?» —Спросил я его, позабыв, что когда-тоСам детскую робость за наглостью прятал.А вдруг лобовая атака на доты?Ты первым пойдешь или голову спрячешьСмотрю на него, не скрывая заботы,Мне кажется, мы вырастали иначе.Но это во всех поколеньях, быть может,Имеет свое объясненье простое:Октябрьским гвардейцам казались мы тожеВесьма легкомысленной мелкотою.
Глава сорок первая
ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО
Люблю дорогу — самолет, и поезд,И дальнего автобуса пробег.Готов я мчать в пустыню и на полюс —В движенье глубже дышит человек.Для путешествия мне дай лишь повод,Меня в дорогу только позови,И я готов, как телеграфный провод,Быть вестником событий и любви.Мне поручили сочиненье песенДля фильма о военных моряках,И за ночь очутился я в ОдессеС одним портфелем да плащом в руках.Фантазия ли в этом виновата,Но иногда, въезжая в города,Вдруг кажется, что здесь бывал когда-то,Хотя и близко не был никогда.Таким явился мне приморский город,Невероятных полный новостей:На улицах кипел горячий говор,След южного смешения страстей;Спускались к морю крыши, как террасы,Открытые для солнца и ветров,Зеленоусым Бульбою ТарасомШумел платан, и нежен и суров.И я по плитам затвердевшей лавы,Что с древности, наверно, горяча,Спустился к синей колыбели славы,К морским волнам, где тральщиков причалДля фильма нужно видеть жизнь матросов,На корабле я принят был как гость.Немало глупых задавал вопросов,Поскольку раньше плавать не пришлось.Но мне прощали эти разговорыВеликие герои без прикрас,Воюющие до сих пор минеры,Что в жизни ошибаются лишь раз.…Еще в начале нашего маршрутаВ тумане растворились берега,Со всех сторон вздымались волны крутоПодобьем бирюзовых баррикад.Чувствительный прибор сработал четко,Его сигналы объяснили мне:В квадрате этом мертвая подлодка,Чья — неизвестно, залегла на дне.Напялив водолазную одежду,Доспехи марсианские свои,На дно морское с фонарем надежнымСпустился старшина второй статьи.Над ним качались водяные горы,И тишина вокруг была как гром.Средь зарослей багровой филлофоры,Ракушками обросшую кругом,Он обнаружил мертвую «малютку»,Здесь пролежавшую десяток лет,Когда-то искореженную жуткоУдаром бомб глубинных и торпед.Таких вестей не удержать в секрете:Когда в Одессу лодку привели,На берегу уже стояли детиИ моряки, покинув корабли.Что там, за переборкою двойною,В отсеках, не заполненных водой?Броня уже не кажется стальною,Так обросла багровой бородой.Волшебной палочки прикосновенье,Сиянье автогенного огня —И наступило страшное мгновенье:В отсеки хлынул свет и воздух дня,Там, как живой, матрос, нагнувшись, пишетВ тельняшке рваной, как тогда сидел.Меня пронзило памятью: Акишин!Но броситься к нему я не успел.При соприкосновеньи с кислородомОн, как сидел с карандашом в руках,Обмяк и на глазах всего народаСтал рассыпаться, превращаясь в прах.Я задыхался. Так мне стало душно,Как будто весь наличный кислородЗа десять лет в пространстве безвоздушномСебе теперь мой бедный друг берет.Мне в тот же вечер в штабе рассказали,Что случай удивительный весьма,Но на «малютке» в вахтенном журналеНашли обрывок личного письма:«Ты не жалей меня. Я счастлив былХотя бы тем, что так тебя любил».Я объяснил начальнику морскому,Что с этим человеком вместе росИ та, кому писал он, мне знакома,Она не знает, как погиб матрос.Пусть это трудно другу и солдату,Но повелело горе мне самоНемедленно доставить адресатуДесятилетней давности письмо.Мне выдали страницу из журнала,Истлевшую — едва видны слова, —И на исходе дня меня встречалаОбычной суматохою Москва.Но я не представлял себе, как трудноМне будет Леле рассказать о том,Что тот, кто спал так долго непробудно,К ней нынче обращается с письмом.И все же я отправился на стройку,На шахту, где начальницей она,И в проходной услышал голос бойкий,Как в дальние, былые времена.Шла Леля в шлеме и комбинезонеНавстречу мне по шахтному двору,С прорабом рассуждая о бетоне,Кляня вовсю снабженцев и жару.«А, это ты, писатель! Очень рада!Я о тебе подумала как раз.Почаще заходить на шахту надо,Не отрываться от рабочих масс».Я молча протянул ей лист бумаги,Помятый и истлевший по краям,Где наш Алеша, как слова присяги,Ей написал: «Любимая моя!»Она признанье это прочитала —Как много сказано в одной строке!.. —И, улыбнувшись горько и устало,Спустилась в шахту, сжав письмо в руке.В тот день в подземном станционном залеКаком? Не важно — где-то по кольцу, —Бетон в квадратные опоры клали,И срок работы подходил к концу.Тут появилась инженер Теплова,Прошла не как обычно, а быстрей.И, никому не говоря ни слова,Трубы обрезок взяв у слесарей,Туда письмо Акишина вложилаИ, зачеканив с двух сторон свинцом,Письмо меж арматуры поместилаИ отошла с задумчивым лицом.Никто не видел этого. БетономПисьмо со всех сторон окружено.Пусть будет о моем дружке влюбленномОдним векам рассказывать оно.
Глава сорок вторая
ПЕРЕД ПОЛЕТОМ НА ЛУНУ
Роман мой подходит к концу понемногу,А жизнь продолжается, полнясь, как прежде,Разлуками, встречами, счастьем, дорогойИ грустью непрошенной, близкой к надежде.Я должен еще рассказать вам о Славе,Чтоб не был в обиде товарищ военный.Семейство Уфимцевых в полном составеНедавно в Москву возвратилось из Вены.Конечно, мы сразу поехали к Леле:Традиция — это великое дело.Ну просто смотреть невозможно без боли,Как Леля осунулась и похудела.«Все ездит, мотается мой благоверный,Меня не берет он на стройку донскую…Всю жизнь проживем мы в разлуке, наверно».«Ты очень тоскуешь?»«Немного тоскую».«А мы вот с Татьяной, где б ни были — рядом.Опасно меня оставлять без пригляда!»«Татьяна работает?»«Что вы, куда там!Полковнице это поди неприлично.До вечера не расстается с халатом,Сама себе шьет и готовит отлично».«Вот странное дело! А что будет дальше?» —Елена с тревогой спросила у Славки.«А дальше присвоят ей чин генеральши,А может, и так проживем до отставки».Потупилась Таня под Лелиным взглядом,И Слава взглянул на Теплову с опаской.Им вдруг показалось никчемным нарядомТафтовое платье с воланом и баской.Товарищ Уфимцев, пилот бесшабашный,Не знал я того, что ты деспот домашний!Напрасно забыл ты, что очень недавноТатьяна твоя с Метростроем дружила.Ты стал в ее жизни событием главным,Душа ее сжалась, как будто пружина.Но ты берегись! Развернется однажды —Тогда устоять ли уютному дому?И, может случиться, полжизни отдашь тыЗа то, чтобы все начинать по-иному.Но, к счастью для них, тут явился из школыПолковников тезка. Смотрите, как вырос!С зачета как раз, возбужденный, веселый.«Пятерку принес?»«Нет, четверка случилась!И папа хватал в Ленинграде четверки,Хоть был самым старым…Нет, старшим, студентом».Мальчишка глазами прирос к гимнастерке,Где звездочка и разноцветные ленты.Герой оживился: «Послушайте, други,В году, как мне помнится, двадцать девятомМы у Циолковского были в КалугеС экскурсией, всем пионерским отрядом.Великий ученый спросил про отметки,И мы, представители солнечной эры,Ответили бойко: „У нас в семилетке,Конечно, отличники все пионеры“.Старик опечалился: „Бедные дети!И Пушкин, и я — мы учились неважно“.Потом он рассказывал нам о ракете,О том, что когда-нибудь горстка отважныхВзлетит в голубые просторы вселенной —На Марс, на Луну, на любую планету.А нынче могу вам сказать, как военный,Что в этом особой фантастики нету».Меня отведя в глубину коридора,Чтоб Таня не слышала, начал УфимцевШептать мне, что сам собирается скороВ одно мировейшее дело включиться:Уже астронавты при аэроклубеВсерьез занялись подготовкой полетаВ ракетном снаряде в небесные глуби.Вот это задача! Вот это работа!Подумай! Отсюда Луна недалеко —Известно, что меньше четыреста тысячВсего километров! Взлетевши высоко,Земли притяжение можно и вычесть —И мчать, межпланетным пространством владея,Наращивать скорости с каждой секундой!«Ты знаешь, отныне без этой идеиВся жизнь моя летная кажется скудной.Среди астронавтов идут разговоры, —Читал ты, быть может, в статейке газетной? —Что первой ракетой одни лишь приборыОтправятся в этот полет межпланетный.Но это считаю я в корне неверным:Полет человека особенно важен.И я на собрании вызвался первымЛететь на Луну с небольшим экипажем».Все громче его заговорщицкий шепот:«Я думаю, хватит уменья и воли.Все есть у меня: и здоровье и опыт, —Боюсь лишь, что Таня лететь не позволит…»Тут пойманы были мы оба с поличным:Татьяна пришла и сказала сердито,Что гостю вести себя так неприлично,Что женское общество нами забыто.«О чем вы шептались? По взгляду я вижу,Опять ты полет на Луну затеваешь!Лети, если хочешь, куда-нибудь ближе.Ну отговори ты его, как товарищ!Совсем одержим этой лунною сказкой,К своим астронавтам он бегает часто.Уж как я влияла — и плачем, и лаской, —А он все свое: полечу — да и баста».Сражен этой женскою логикой странной,Пилот говорит: «Ты страдаешь напрасно,На базе научных, проверенных данныхВ ракете лететь на Луну безопасно.Мы лет через пять полетим непременно:Пора начинать освоенье Вселенной.А женщины в этих вопросах не правы,Все ваши тревоги и страхи некстати».Сияют глазищи у младшего Славы,Видать по всему, что он тоже мечтатель.«Возьмете меня, дядя Слава, с собою?»Конечно, туда полетят наши дети!Мне хочется крикнуть: «Возьми нас обоих,Хотя нам не тесно на нашей планете!»
Глава сорок третья
НЕ ИЩЕМ ПОКОЯ
Проплыл я по новому морю степному,Седому, как пыль, как полынь — голубому.В день пуска канала меж Волгой и ДономПо трапу танцующему с теплоходаНа пристань сошел я в поселке СоленомИ влился в Цимлянское море народа.Здесь все ликовало, оркестры звенели,И шло выступленье казачьего хора.Но путь мой был дальше — туда, где туннели,Где праздник победы, наверно, не скоро.Вступило строительство в трудную пору,Об этом мне Леля в Москве рассказала:«Проходят щиты сквозь песчаную гору,За месяц случилось четыре обвала».Я еду на стройку как частный ходатай.Хоть мне не давала заданья столица,Решил я спросить Николая: «Когда тыСумеешь в московский свой дом возвратиться?Ты все атакуешь, воюешь, а скороТебе, мой ровесник, исполнится сорок!О личном подумать уже не пора ли?Ведь ты заслужил хоть частичку покоя».(Но сам не уверен я в этой моралиИ только для Лели пошел на такое.)Автобус попутчиков полон веселых.Нам ноздри забило пыльцою цветочной.Вот финские домики, новый поселок,Как будто Большая Медведица? Точно!А в центре поселка, высокий, плечистый,Копер Метростроя, мой старый знакомый.Степное тяжелое солнце лучитсяНа тросах лебедки, над верхним балконом.Политы водою, доставленной с Дона,Цветут в палисадниках алые маки.«Скажите, начальник строительства дома?»«Да вот он — в фуражке и выцветшей майке»,Мы встретились просто, как будто не годыПрошли с ленинградской студенческой встречи.Для верных друзей сантименты не годны,И с возрастом глубже тепло человечье.Я в Лелиной маленькой комнате зажил.(Недавно она погостить приезжала.)Вся в кратерах, схожая с лунным пейзажем,Из окон виднеется трасса канала.Вон скреперы ходят по руслу сухому,Не сразу привыкнешь к их лязгу и грому.Кайтанов сказал мне: «Гляди, как шагаетГигант-экскаватор по краю лощины.Напрасно в журналах поэтов ругаютЗа то, что они воспевают машины».Вконец оглушенный грохочущей сталью,Решил я не лезть со своею моралью.Пошли мы на шахту. В толпе молодежи,В бахилах и робах на смену шагавшей,Нежданно увидел я дядю Сережу,Парторга, учителя юности нашей.Он стал словно меньше, согнулся и высох,Лицо состоит из морщин и морщинок,Но взгляд его ясен и дерзок, как вызов,Со старостью строгий ведет поединок.Ему проходившие парни кивали,В ответ находил он для каждого слово.Я думал, меня он узнает едва ли,Однако узнал: «Комсомолец, здорово!»В Медведице прожил я дольше педели.Кайтанов все время по горло был занят.Мы с дядей Сережей спускались в туннели,И он мне устраивал строгий экзамен:«Скажи, по придумке иль сердцем ты пишешь?Ответь, с кем воюешь,Как дружишь, чем дышишь?»Как только отцу я мечтал бы ответить,Ему рассказал, чем живу я на свете.Умеет и добрым он быть, и сердитым,Тут все его радует либо тревожит.А кто он — парторг или стал замполитом?Нет, он просто-напросто дядя Сережа.К восьмому десятку на пенсию вышел,Но жить, по привычке, остался на стройке —Учить уму-разуму новых мальчишек,Начальству устраивать головомойки.Одна лишь у дяди Сережи кручина:Проклятая старость — вот это мученье.Такому не надо ни званья, ни чина,Ни выборной должности, ни назначенья.Лишь именем самым высоким и чистымПривыкли его величать — коммунистом.Глядишь на него — и становится стыдноЗа дни и недели, прошедшие даром.Водить с ним знакомство особо обидно,Наверно, тому, кто был с юности старым.Мы вместе с двадцатым состаримся веком,И это не страшно, — но хочется тоже,Состарясь, остаться таким человеком,Таким коммунистом, как дядя Сережа.Об этом беседую я с НиколаемВ свободное время — порою ночною,Когда мы вдвоем за поселком гуляем,Любуясь еще не обжитой луною.Луна, совершая свой путь на просторе,Напомнила мне о дерзаниях Славы.«Уфимцев туда собирается вскоре».«Куда?»«На Луну!»«Да, он любит забавы».«Но я говорю совершенно конкретно,Большие событья творятся на свете,Он в первый советский полет межпланетныйРешился лететь добровольцем в ракете».«Серьезно? Тогда это дело другое, —Промолвил Кайтанов, махнувши рукою. —А мы, нелетающие человеки,На нашей планете найдем работенку.Польются туннелями новые реки,Они напоят нежилую сторонку.Мы в Сальские степи в ближайшие годыПропустим сквозь гору цимлянские воды.За то я люблю свою должность кротовью,Что служит она человеческим целям.Я мог бы, пожалуй, с такою любовьюВсю землю насквозь пробуравить туннелем!Построенной мною кратчайшей дорогойВ Америку съездить я очень хотел бы.Друзей у меня и в Америке много —Встречались на стройках, а после — у Эльбы.Великое счастье — вставать на рассвете,Строительство сделать своею судьбоюИ знать, что на нашей суровой планетеТуннель или город воздвигнут тобою,Что жаркая степь под твоею рукоюСтановится садом, колышется нивой.Есть люди, которые ищут покоя.Вовек не изведать им жизни счастливой!..»…О личном не смог провести я беседу,Не вышло у нас разговора с моралью.Прости меня, Леля! Коль можешь, не сетуй,Что близость порой измеряется далью.
Глава сорок четвертая
ДЕЛЕГАТКА
В газете строчек пять, а может, меньше,Но снова перечитываю я,Что делегация советских женщинОтправилась в далекие края.И вижу город на гранитных скалах,Где море светится во всех кварталахИ горизонт у каждого окна.И слышу шелест незнакомой речи,И непривычны мне при первой встречеЧужой одежды светлые тона.Вдоль изгородей, хмелем оплетенных,По площадям, где кормят голубей,Три женщины проходят в платьях темных —Три делегатки Родины моей.Мать школьницы, замученной врагами,И самоходчика, сраженного в бою,Идет большими, легкими шагами,Неся по всей земле печаль свою.С ней рядом, разрумянясь, как с мороза,В полусапожках — молодость сама! —Доярка из сибирского колхоза,Со станции с названием Зима.О них рассказ я прерываю, чтобыВ другой поэме написать особо.А с ними Леля. С ними наша Леля.Но почему она невесела?Вот пригласили люди доброй воли,И надо было бросить все дела.А дома положение такое:Ей уезжать, а тут на восемь днейДля утвержденья смет примчался Коля,И опоздал, и разминулся с ней.Теперь опять разлука на полгода.Но унывать сегодня не вольна,Ты представитель гордого народа,Ты мир, ты вся Советская страна.Но Славик… Славик так ее тревожит:Совсем ребенком выглядит порой,А все твердит, что опоздать он можетВ Каховку, в Сталинград, на Ангарстрой.Тревога опускает Леле плечи,И мысли все домой летят, домой…Среди витрин, среди нерусской речи,На пестрой тихой улице прямой,Среди бушующей галантереи,Среди уюта маленьких вещей —Домой, домой ей хочется скорее,В свой неуют, где так просторно ей.…День кончился холодной пляской света.Три делегатки из моей страныНа вечере вопросов и ответовДыханием людей окружены.Цветы друзей, корреспондентов перья, —Щека к щеке — любовь и недоверье…Как мало знают здесь о нас! Как трудноИм будет объяснить, чем мы живем!..А боль о Славике журчит подспудноТаинственным глубинным ручейком.Их спрашивают жадно, как о чуде:«Зачем в тайгу и в жаркий КазахстанСтремятся ваши молодые люди,Что их влечет к неласковым местам?»И снова Леля думает о сыне…Замечена ее скупая грустьКорреспондентов взглядами косыми.Распишут непременно. Ну и пусть.Еще вопрос: «А правда ли, что частоУ русских стройка разлучает тех,Кто мог бы тихо жить домашним счастьемИ слушать пенье птиц и детский смех?»И снова Леля думает о муже,Об их разлуке. Но на этот разЕе печаль не вырвется наружу,Не отведет она усталых глаз.А женщина с такими же глазамиПодходит близко к гостье из Москвы,В руке сжимая спицы и вязанье,Вдруг спрашивает: «Счастливы ли вы?»И Леля, чувствуя вниманье зала,Глазами находя глаза друзей,Про двадцать лет замужества сказала.(Так много! Даже страшно стало ей.)Про встречи, огорченья, расставанья,Про то, как Славик у нее растет.Вдруг стали сокращаться расстоянья,Как будто сердце ринулось в полет.Любовь дыхание перехватила.Издалека увидела она,Что тесная московская квартираТоварищами Славика полна.Скрестилась робость с мужеством в ребятах,Родившихся в конце годов тридцатых.Они успеют в жизни больше нас.Европы карта в атласе раскрыта,Над ней они склонились деловито;Так вот где мама Славина сейчас!На карте Скандинавия, как мордаКурчавого приветливого пса.На синем фоне завитки фиордов,А по хребту — мохнатые леса.А вот и очертания России,Ее простора взглядом не обнять.И ничего нет на земле красивей,Чем эта воля, широта и стать.Мальчишки перелистывают карты:Тайга поет, клокочет Ангара…Десятый класс. Тесны им стали парты.На путь отцовский выходить пора!И Славик говорит: «Вернется мама,И я ее, быть может, огорчу,Но надо строить — так скажу ей прямо:Быть маленьким я больше не хочу».