Снег тополиный — верная примета,Что повстречались года времена,И незаметно переходит в летоКороткая московская весна.Теплынь и тишь. В такой хороший вечерМир виден, как сквозь призму хрусталя.Прозрачным, легким сумеркам навстречуСчастливцев трое вышло из Кремля.Одна лишь четкость в шаге их нескоромНапоминала о военных днях.Обтянутые красным коленкоромКоробочки несли они в руках.По Красной площади шагали троеСтроителей, питомцев Метростроя.Один был в гимнастерочке короткойС петлицами небесной синевы.На крепкий чуб надвинутой пилоткойСлегка смущал он девушек МосквыИ приводил мальчишек в исступленье,Рождая бурю счастья и тревог:«Смотри, смотри! Вот звездочка, и Ленин,И рядом метростроевский значок».Второй товарищ — длинный, рябоватый,Серьезен слишком — видно по всему.Не угадать, что голуби с Арбата —Лишь свистнет — вмиг слетелись бы к нему.Шагает он походкою степенной,Как будто бы идет издалека.Два ордена, гражданский и военный,Оттягивают лацкан пиджака.И мальчики глядят вослед влюбленноИ, забежав, шагают впереди.Эмалевые красные знамена,Как сгустки славы, на его груди.А третий? Что рассказывать о третьем?Восторженно глядел он на друзейИ видел их в том розоватом свете,Что осужден в поэзии моей.Да, третий самой младшею медальюБыл награжден, но все ж гордиться могТем, что на ней отсвечивают стальюСкрещенные винтовка и клинок.Найдя приют в кайтановской квартире,Отметили мы этот славный день.Я не решаюсь говорить о пире,Чтоб не набросить на героев тень.Пишу об этом в самом строгом стиле.Пусть думают, что парни из метро,Как ангелы, коль что-нибудь и пили,То, скажем, в крайнем случае — ситро.И вновь и вновь хотелось нам друг другуРассказывать о впечатленьях дня:Когда Калинин пожимает руку,Пускай твоя большая пятерняНе выражает чувства слишком крепко —Михал Иваныч выдержит едва ль.Таких гостей встречает Кремль нередко,Восторженных, с ладонями как сталь.А Леля только ахала: «О, боже,Какое счастье! Как вам повезло!Когда я героиней стану тоже,Кайтанову на гордость и назло?»Довольно о наградах, критик скажет.Их воспевать не стоило труда.Теперь не носят орденов и дажеПрикалывают планки не всегда.Но вы, товарищи, меня поймете:Была такая ранняя пора —Еще у орденов на оборотеТрехзначные писались номера.Мы праздновали жизнь, весну, удачу.Хватало яств на Лелином столе.Всем вместе нам, со Славиком в придачу,Едва-едва исполнилось сто лет.Не знаю, это много или мало?Но тут в дверях послышался звонок,Вошел парторг, и всем нам сразу сталоНе сто — сто шестьдесят один годок.Ширококостый, в гимнастерке синей,Он трижды крепко обнял сыновей.Да, каждый мог ему считаться сыномПо трудовой истории своей.Его, как прежде, дядею СережейМы называли, но казалось нам,Что стали старше мы, а он моложе,Коль возраст измерять не по годам.Мы этот вечер в точности опишем.Какая Леля странная была:Она о том, что приезжал Акишин,Хотела рассказать и не могла, —Боялась фразою неосторожнойЕго любовь задеть иль оскорбить.А скрыть, что приезжал он, невозможно,И все ж она не знала, как тут быть.Спасибо, Славик выручил, поведав,Что к ним хороший дядя приходил,Плескался в ванне, ночевал, обедал,Играл. А папу звал он «бригадир».«Моряк Акишин! Это гениально!» —Кайтанов восторгался и шумел,Не замечая, что жена печальнаИ у нее другое на уме.И грянул разговор многоголосый,Теперь знакомый каждому из вас,Все эти явно штатские вопросыИ бесконечный фронтовой рассказ:Рассказчик начинает про другого,А все ж нет-нет и о себе ввернет,И даже то невиданно и ново,Что всем давно известно наперед.В речах мы упражнялись, как витии,Но кое-как беседа перешлаОт фраз высоких на дела земные,Вернее — на подземные дела.
Глава двадцать четвертая
КАК ПРОВАЛИЛСЯ КАЙТАНОВ
Кайтанов и Леля проходят по штольне,Дают указанья своим бригадирам.Вдруг шепчет она: «Ты такой недовольный,Иль я тебе в чем-нибудь не угодила?»Кайтанов глядит на начальницу строго,По лбу пробежала печальная тучка.«Все правильно, только обидно немного,Что ты инженер, а твой муж — недоучка».«Но ты на метро человек знаменитый,Тебе в институты все двери открыты.Экзамены осенью». — «Разве успею?»«Ты должен успеть! Обязательно это!»Ну как описать мне его эпопею,Отнявшую все межвоенное лето?Он бился с науками, книги читаяВ столовой, в конторе, в вагоне трамвая.А
дома газетой накрытая лампаВсю ночь освещает гранитную щеку,Подпертую — тоже гранитною — лапой.Успеть бы, успеть бы к заветному сроку!Когда же вчерашнею станет газетаИ в окна вольются потоки рассвета,Заснет он, свой письменный стол обнимая.В объятиях Коли пылает планета,Мучительны сны без начала и края:Горят города, умирают заводы,На дно океана идут пароходы…Откуда возникло виденье такое?Не спрятаться, не заслониться рукою.Наверное, сны излучает газета,Которая лампочкой за ночь нагрета?А утром на шахте ты снова ударник,Будь весел и бодр. Все чудесно на свете!«…Вчера англичане оставили Нарвик…» —Случайную фразу услышишь у клети.Спецовки измазаны глиною рыжей,Проходческий щит заливает водою.В забое вдруг скажут: «…А немцы в Париже…» —И близко дохнет неизбежной бедою.За тюбингом тюбинг — чугунные кольцаТуннель образуют средь грома и стука.И новеньких надо учить добровольцевПроходке, чеканке и прочим наукам.Не сразу дается бетонная масса —Набьешь синяков, пробираясь по штрекам…А вечером сходимся мы заниматьсяДалекой порой — девятнадцатым веком.Учебник толкует о жизни бесстрастно,О смелом и нежном — уныло и строго.Я взялся помочь Николаю, но ясно:Не выйдет уже из меня педагога.Сидим — голова к голове — на кушетке,Читаем стихи наших предков могучих.Как чудно звучат средь громов пятилеткиНекрасов и Лермонтов, Пушкин и Тютчев!Лишь месяц остался. Декада. Неделя.И Колины нервы на крайнем пределе.Экзамен! Экзамен! Пора!Ни пуха тебе, ни пера!Стоит Николай пред ученым синклитом,Билетик раскрыл и глядит на вопросы.Зачем здесь Оглотков? Вон с краю сидит он,Слюнявя холодный мундштук папиросы.Ах да! Он теперь аспирант института.В комиссии секретарем, вероятно.Увидел Кайтанова, и почему-тоПолзут по щекам его бурые пятна.Смущает Кайтанова старый знакомый,И вот уже Коля не помнит бинома,Волнение в горле застряло, как пробка,И что-то бубнит он невнятно и робко.В забоях Москвы и в карельской разведкеОн все позабыл, что прошел в семилетке,Денька одного не хватило и часаПрограмму пройти до десятого класса.Сейчас он провалится с треском и громом!Поскольку со мной это тоже бывало,Вопрос задаю я друзьям и знакомым:Ужели вы прожили жизнь без провалов?Профессор помочь ему хочет, но тщетно.Смелей, бригадир! Что случилось с тобою?Но радость Оглоткова Коле заметна,И память о прошлом — как отзвуки боя.И он возвращает измятый билетик:«Наверное, мне в институте не место,Простейших вещей не могу я ответить,А ждать снисхождения было б нечестно,Приду через год». И решительным шагомОн вышел, стуча каблуками чеканно.Оглотков зашарил рукой по бумагам,В нем вспыхнула зависть, как это ни странно:«Какая таится в Кайтанове сила,Он и провалиться умеет красиво!А мне и в победе отрады не будет, —Таланты мои проявить не давая,Стоят на дороге такие вот люди,Повсюду растут, как преграда живая».И вспомнил он часть этой светлой преграды —Веселых ребят из ударной бригады:«Теплова заделалась важной персоной —Ей дан в управленье участок кессонный.А летчик Уфимцев — не слишком ли скороМальчишке присвоили званье майора?Алеша Акишин — сопляк и негодник —Теперь краснофлотец и даже подводник.Еще сочинитель в компании этой.Шагает он весело по неудачам,Его комсомольцы считают поэтом,А критик назвал „оптимистом телячьим“».Бессильно бесился товарищ ОглотковИ всех был готов посадить за решетку.Зажать бы людские дороги и судьбы,Своей подчинить отравляющей воле,А самым ретивым — тем шею свернуть бы,Чтоб только не чувствовать собственной боли,Чтоб только не видеть, как неумолимоГорой на тебя наползает эпоха,Где строят, как дышат, где правда любима,Где места не будет для чертополоха.Учение в голову что-то не лезло.На черта сдалась ему аспирантура!А мир наполнялся бряцаньем железным,Далекие выстрелы слушал он хмуро.И время в ускоренном темпе шагало.Два раза одежды меняла природа.Весна сорок первого года настала,Настала весна сорок первого года.Той нежной весной мы встречались не часто,Друзья-метростроевцы. Славик был болен.Кайтанов со смены бежал за лекарством,Над жаркой кроваткою плакала Леля.Не плачь, инженер, что пронизано детствоТо хрипом простуды, то пятнами кори.Сынок выздоравливать стал наконец-то.Еще впереди наше главное горе.Мы выдержим! Много товарищей рядом!…Но я про Оглоткова речи не кончил.Тревожному времени рад и не рад он:Скрестились в нем качества зайца и гончей.
Глава двадцать пятая
В ИЮНЕ, НА РАССВЕТЕ
Брюссель безжалостно разграблен,Придушен древний Амстердам,С петлей на шее Копенгаген,И Прага — боевой плацдарм…Как было б тихо все и мило,Когда б не эти времена!Скучает под Берлином вилла,Там Грета бедная одна.А муж, любивший жар каминный,Картишки, тихий разговор?О боже мой! Он ставит мины!Подумать страшно: он сапер.На Гуго каска с эдельвейсом,На пряжке, надпись: «С нами бог».Берлин сквозным проехав рейсом.Домой он забежать не смог.Его в Париже звали «бошем»,Но там он очень славно жил,А вот сегодня переброшенВдруг на восток, в унылый тыл.Зачем? Солдат обязан строгоСекретный выполнить приказ.Но вот знакомая дорога,По ней он едет в третий раз.(В Москву он ехал и обратноКогда-то мимо этих нив.)На летний мир смотреть приятно,Глаза ладонью заслонив.И лишь когда на берег БугаИюньской ночью вышел взвод,Догадка осенила ГугоИ вызвала холодный пот:«А как же договор с Россией?Ведь это ж подлость и обман!»А вот тебя и не спросили!Над Бугом ежился туман,Мерцали огоньки в долине —Так близко, хоть подать рукой.Пел соловей на Украине,Из Польши отвечал другой.И вдруг ракета в небе сонном,Снаряда первого полет.И Гуго со своим понтономК чужому берегу плывет,Где пограничники в секрете,Вступив с врагом в неравный бой,Костьми полягут на рассвете,Отчизну заслонив собой.И на душе у Гуго пусто, —Коль у него была душа, —Застыли мысли, сжались чувства.И он плывет, плывет, спешаВ края, где он бывал когда-тоКак друг. Но он ходил тогдаНе в тесном кителе солдата,А в робе, сшитой для труда.Забудь! Забудь! Ты часть машины,Дерзнувшей растоптать весь мир.Как схож шинели цвет мышиныйС окраской танков и мортир!Грузовиков тупые морды,Кривые лица егерей…Рванулись в наступленье ордыЧитавших Ницше дикарей.Ревут моторы на пределе.Итак, недели через две,А может, и через неделю,Придется побывать в Москве.…Москва! И молодой и старый,Мой город ненаглядный спит.Молчат застывшие бульвары,Зеленые, как малахит.Волшебна эта ночь в июне,Кратчайшая из всех ночей.Как тихо… Ветерок не дунет,Не потревожит москвичей.Мир предрассветный чист и хрупок,И озаряет темнотуЛишь буква «М» из красных трубок,Вход в Молодость или в Мечту.Там, под землей, в сыром туннеле,Грохочет полуночный труд.Кайтановы о важном делеНа рельсах разговор ведут.Им предстоит в июле отпуск —Шахтком вручил путевки в Крым.«Позволь, отец, а как же отпрыск?»«Пусть бабушка побудет с ним».Нет! Без него не может ЛеляПробыть и дня. Он так болел!«Возьмем его с собою, что ли?Подправить парня врач велел».Идет бетон тяжелым валомВ тот предрассветный час, когдаРванулась по карельским скаламИ по карпатским переваламВослед за орудийным шкваломНа нашу родину беда.…Заря несмело замерцалаНа самом верхнем этаже.Я отложил перо устало,Пора бы и прилечь уже.Взглянул в окно. Бульвар и площадьСлегка увлажнены росой.И солнца первый луч на ощупьСкользит по линии косой.И сквозь сиреневую дымку,Сквозь тополиный теплый снегС несмелой девушкой в обнимкуИдет военный человек.Да это ж Слава, право слово!Он не один! Вот это ново!Кто эта девушка? Не знаю,Но вижу, как она, гордаТем, что влюбилась навсегда.Ее рука, почти сквозная,Еще не ведала труда.Она — другое поколенье,Что подросло за нашим вслед.Но Слава ищет повтореньяНеповторимых юных лет.И иногда бывает страшенЕго печальный долгий взгляд:Вдруг назовет не Таней — Машей.И вспыхнет, словно виноват,И повторяет: «Таня, Таня…»И снова счастлива она.А ты готова к испытанью?А ты готова к расставанью?Сегодня началась война.
Глава двадцать шестая
ТАНЯ
На мирной жизни белые кресты —Полосками заклеенные окна;Столица не лишилась красоты,Но посуровела, чуть-чуть поблекла.Любимая с морщинками у глазПорой нам прежней юности дороже.У Лели выдался свободный час,А дома Славик снова неухожен.Она пришла и, не жалея рук,Помыла пол, бельишко постирала.Тут в дверь раздался осторожный стук.Гостей сейчас как раз недоставало!В спортивной курточке, лицом светла,Тревожно теребя косички хвостик,Застенчивая девушка вошла.Впервые вижу! Это что за гостья?«Я Таня. Мне рассказывал о васУфимцев Слава… Вы уж извините…Я к вам пришла узнать, где он сейчас…Он потерялся в первый день событий…»«Давно ли, Таня, вы знакомы с ним?»«Мы повстречались в мирный день последний».«А почему он вам необходим?..Зайдите! Что же мы стоим в передней?»И девушка пристроилась бочкомНа валике дивана неуклюжемИ снова стала говорить о том,Как ей хотя бы адрес Славы нужен.И, веря в возникающую связьС девчонкой этой, Леля ей призналась:«Он улетел и с нами не простясь,А впрочем, это с ним уже случалось…Вот мой сынок. Остались мы вдвоем —Муж с третьего июля в ополченье.Давайте, девушка, чайку попьем.У нас, выходит, общее мученье».И Таня, всё не поднимая глаз,Минут за сорок Леле рассказала,Не оставляя правды про запас,Своей любви волшебное начало:«У нас был в школе вечер выпускной.Мы пригласили летчика-героя.Со всеми пел он, танцевал со мной,А после, предрассветною порою,Пошел он провожать меня домой,Хоть я живу с десятилеткой рядом.Мы двинулись дорогой не прямой —Бульварами, потом Нескучным садом.И я позволила себя обнять.И он сказал: „Весна пришла опять…“»«Так, что, не пишет?»«Нету ни строки!»«Вы не волнуйтесь, мой не пишет тоже.Они у нас немного чудакиИ друг на друга до чего похожи!»И Тане стало страшно, что она,Стремительно заняв чужое место,Здесь принята как Славина жена,Хотя не называлась и невестой.А вот и Лели очередь пришла,Ей так хотелось рассказать о муже.«Его я задержать в тылу могла,Поскольку он на шахте очень нужен.Нам, метростроевцам, дана броня,А я его начальник по работе.Спросили, как положено, меня.Что мне ответить? Вы меня поймете.„Пускай идет на фронт“, — сказала я,А после ночь белугой проревела.Тут все едино — шахта и семья.Протестовало сердце — и велело».«Я знаю, знаю, что такое долг.Мне прививал понятие о честиМой папа. Он под Минском принял полк,Три дня сражался и пропал без вести.Глазами я похожа на отца,Так все считают, но не в этом дело.Я, сохранив черты его лица,Характер бы его иметь хотела!Я тоже скоро в армию пойду,Мне через месяц будет восемнадцать.На фронте я Уфимцева найду…Не надо, Леля, надо мной смеяться!»«Не обижайтесь, девочка! СмеюсьПо-дружески. У нас такое было.Я вспомнила, чтобы развеять грусть,Как на себе Кайтанова женила.Ой, сын услышит! Расскажу потом:При нем теперь нельзя сказать ни слова…»Осенний сумрак, затемняя дом,Неспешно сделал комнату лиловой.И вдруг прожектор в облаках пророс.Знакомый голос сдержанно и строгоВ картонном черном диске произнес:«Граждане, воздушная тревога!»Они идут, стараясь не бежать,Почти несут примолкшего мальчишку,Сейчас, пожалуй, Леля — только мать…А Таня, взяв хозяйский плед под мышку,Идет и удивляется сама,Что ворвалась так просто в жизнь чужую.Вокруг пальба. Качаются дома.«Но не страшны мне эти свет и тьма,Когда за ручку Славика держу я!»Летят навстречу улицы Москвы,Родные переулки и бульвары,Как повзрослели, изменились вы,Встречая грудью первые удары!Вот баррикада, в сумраке черна.Но это не Парижская коммуна,Не Пятый год, а наши времена,Колючей нашей юности трибуна.И наконец, метро. Они бегутПо переходам мраморным в туннели.Не сосчитать детей и женщин тут.Нашлось для Славки место еле-еле.Укутан пледом, быстро он уснулНа раскладушке плотницкой работы.Сюда не долетал ни гром, ни гул, —Отогнаны, быть может, самолеты.А Леля с Таней, став к плечу плечо,Задумавшись о Коле и о Славе,Вздыхали и дышали горячоВ большом и тесном человечьем сплаве.Передают, что до пяти утраСегодня бесполезно ждать отбоя.Сказала Леля: «Мне идти пора,А мальчика оставлю я с тобою.Держи ключи! В квартире, за окном,Найдешь кастрюлю с соевою кашей».Поймала Леля вдруг себя на том,Что с Таней говорит, как будто с Машей.Тревога продолжалась. Мальчик спалПод Таниной надежною охраной.Туннелем, по ступенькам черных шпал,Шла Леля. Ей на шахту нужно рано.Шла Леля, узнавая те места,Где нам открылась жизни красота:Здесь Николая встретила она,Тут мы сдержали натиск плывуна.И сбойка первая была вот тут,Где женщины конца тревоги ждут.А над столицей, над ее судьбойВ скрещении мечей голубоватыхКрутился и пылал воздушный бойПредвестием победы и расплаты.Но в том бою, как я узнал потом,Майор Уфимцев за турелью не был.Ни в тучах над Москвой, ни на другомРасчерченном в штабах квадрате неба.
Глава двадцать седьмая
НАРОДНОЕ ОПОЛЧЕНЬЕ
Закончено срочное обученье.По мокрым колосьям несжатой ржиВыходит народное ополченьеНа подмосковные рубежи.Дождь шелестит по осенним рощам,Суглинок чавкает под ногой.Есть высшая правда в порыве общем,И штатские люди идут в огонь.В очках, неуклюжи, сутуловаты,Обмотки вкривь, и пилотки вкось.Но всей душою они солдаты,Коль в руки оружие взять пришлось.Пустынны, печальны деревни, дачиИ пионерские лагеря.Вперед! Не умеем мы жить иначе, —Советские годы прошли не зря.Идут ополченцы по доброй воле.И каждому сердцу близки до слезВ столбах электрических линий поле,Да церковь старинная, да совхоз.С двумя орденами на гимнастеркеШагает с ротою политрук.Он виден сейчас вон на том пригорке.Да это ж Кайтанов, мой старый друг!На марше он принял подразделенье.С бойцами еще незнаком почти.На карте осталось одно селенье,А дальше защитникам нет пути,А дальше зигзагом ползут окопы,Отрытые школьницами Москвы,И орды, пришедшие из Европы,Таятся в клочках неживой травы.Там Гуго до ночи расставил мины,В суглинке сыром с головы до ног,Село за бугром превратил в руины,Чтоб русский покоя найти не мог.Сегодня море ему по колено,Стоящему по колено в грязи.На фронте Гуго сто дней бессменно,И чешется тело в этой связи.Скорей бы в Москву, отдохнуть, отмыться!Устал он, давненько не видел снов.Но вышла навстречу врагу столицаТяжелым шагом своих сынов.Может, история и осудитТо, что на гибель обреченыБыли тогда пожилые люди,Такие, что каждому нет цены.Но остается в веках незыблемПодвиг советской большой души…Смело сражались и честно гибли,Не пожелав переждать в тиши.Идут ополченцы в осеннем мраке,Несут круги минометных плит,А где-то накапливается к атакеСибирских дивизий живой гранит.Идут ополченцы. Глядит КайтановВ небритые лица своих бойцов.Среди краснопресненских ветеранов,Ученых мужей и худых юнцовОн видит глаза, что не смотрят прямо.Ужели Оглотков? Ну да, он самый!Что привело его в ополченье?Был я, быть может, не прав, когдаРастил к нему ненависть и презренье,Давние разворошив года?…Ночь. Ополченцы в окопах дремлют,Вновь по спине озноб пробежал.Первый снежок покрывает землюВозле последнего рубежа.Где ж отступления край и мера?Как удержаться у стен Москвы?Что же осталось нам? Только вераВ то, что рубеж не река, не рвы,А мы с тобой, непреклонность наша,Крепкая, как советская власть.До края народных страданий чаша.Решенье одно — победить иль пасть.Хмурое утро. Деревьев шелест.Первые заморозки в октябре.Русской природы седая прелестьПисана чернью на серебре.Глянь, политрук ополченской роты, —Хлынуло зарево за бугром,Враз пулеметы и минометыПеремешали огонь и гром.И началось. По окопам хлещет,Глину меся, разрывной металл,Смерть упражняется в чет и нечет.Вдруг человек над окопом всталИ побежал. Не на бруствер вражий —Петлями заячьими назад,Единым махом через овражек,Выронив диски и автомат.Кто это? Что ж он подставил спинуПулям немецким, летящим вслед?Вот кувыркнулся и рухнул в глину,Черным увидев весь белый свет.Может быть, ранен? Убит, пожалуй!Трус погибает — таков закон.Земля окрасилась кровью, — алой,Но не годящейся для знамен.Начал опять пулемет татакать.Но ополченцы стеной стоят.Снова захлебывается атака,Немцы откатываются назад.Падают воины Красной Пресни,Пулей последней разя врага.Коля, не дрогни, держись, ровесник!Жизнь впереди еще так долга,Будет еще не одна канонада,Будет еще не одна тишина.Нам еще столько построить надоВ послевоенные времена!…Из штаба дивизии по овражкуСвязной добрался, живой едва.От комиссара принес бумажку,Где полусмыло дождем слова:«Всем метростроевцам надо срочноПокинуть рубеж и идти в Москву».«Вы, политрук, с Метростроя?» —«Точно. Еще есть один, сейчас позову.Боец Оглотков!» Но нет ответа.«Товарищ Оглотков!..» Молчит окоп.«Ползите в тыл. Хоть опасно это —Обидно в спину, уж лучше в лоб».С таким напутствием невеселымКайтанов пополз через поле в тыл.На поле себе он казался голым,Добраться б до леса хватило сил!В одну из коротеньких передышекУвидел он рядом труп беглеца.Удар разрывной весь затылок выжег,В черной крови не узнать лица.Но виден знакомый клин подбородка,Надменно стиснутый тонкий рот.Чудес не бывает — это Оглотков,Списанный веком самим в расход.Вздрогнул Кайтанов, и сердце сжалосьХлынувшей памятью давних лет.Что это было? Быть может, жалость?Как объяснить вам? Пожалуй, нет.…В штаб он приполз на исходе ночи.Сказал ему раненый комиссар:«В Москву отправляйтесь. Нужны вы очень.Сам Главковерх приказ подписал.Придется пешком. Да тут недалеко,Машина попутная подберет».Небо в лучах. Самолетный клекот.Коля Кайтанов в Москву идет.Я понимаю его мученье.Шел он, шатаясь, ругаясь зло:Трудно ему оставлять ополченье,Где так отчаянно тяжело.
Глава двадцать восьмая
16 ОКТЯБРЯ 1941 ГОДА
Кайтанов приехал в Москву на рассветеНа стонущей, на санитарной машинеИ бросился в жадной тревоге к газете,Заиндевевшей в разбитой витрине.Враги прорвались на Центральном участке.Нельзя не признать положенье суровым.Трудней, чем сражаться, читать о несчастье,Коль вышел из боя живым и здоровым.О том, что война подошла к Подмосковью,Стихи говорили на третьей странице,Они послесловие иль предисловиеК судьбе нашей родины, нашей столицы?Кайтанов на подпись взглянул: нет, не Женя!О нем уж давненько ни слуху ни духу.Не знал бригадир мой, какое сраженьеОкрасило кровью речушку Синюху.Не знал он, что я, не до смерти казненный,Влачусь, задыхаясь, от лога до лога,И серою лентой, как бинт запыленный,За мною разматывается дорога.Кайтанов прислушался к длинному грому,Летевшему с запада тихим раскатом,И шагом неровным направился к дому,Усталый, тяжелый, с лицом виноватым.В подъезде багры он увидел и бочкиС тончайшим песком, для бетона негодным.Копаться бы Славику в этом песочке,Увы, не до игр нашим детям сегодня!Квартира пуста, и раскиданы вещи.И тихо. Лишь падают капли из крана.Посуда на кухне мерцает зловеще,И шкаф незакрытый зияет, как рана.Скорее на шахту. В конторе сказали,Что сын и жена на Казанском вокзале,А сам по приказу в четырнадцать тридцатьКайтанов к наркому обязан явиться.Вокзал задыхался от пепла и пыли,Крылами он бил, как огромная птица.Рабочие люди станки проносили —Сгибаются плечи, искривлены лица.Но плечи им гнут не стальные детали,На сердце их тяжесть весомее стали.Их взгляд непреклонный Кайтанова тронул,Но ярость в сознанье прихлынула сразу:Какая-то сволочь бежала к перрону,Прижавши к груди антикварную вазу.Развязанный галстук, дрожащие губы,Одна на другой две хорьковые шубы.Кричали на ближних путях паровозы,И утро мерцало сквозь дождь, как сквозь слезы.Бесшумно пришел, поравнялся с платформойОсобый состав, удивительный поезд —Стеклянный, сквозной, обтекаемой формы.Толпа загудела, шеренгами строясь.И Коля вагоны узнал, что ходилиУ нас под землей с тридцать пятого года,Не знавшие дождика, снега и пыли,Ни разу не видевшие небосвода.Казалось, им все незнакомо и новоИ щурятся окна от света дневного.Мой свадебный поезд! Вовек не нарушуНаш первый закон — комсомольскую верность!С той болью, как кровь проступает наружу,Вагоны пришли из метро на поверхность.Впервые их вез паровоз — осторожно,Шипя тормозами, страдая одышкой.Кайтанов среди суматохи тревожнойУвидел жену с оробелым сынишкой.Он взял их в охапку, но вышло объятьеКаким-то колючим, каким-то холодным.Печалью отмечено, словно печатью,Слилось оно с давкой и горем народным.Детей отправляют куда-то за Каму.«Одних?» — «Нет, с начальницей детского сада».«Ты слушайся тетю, как папу и маму.Платок не развязывай! Плакать не надо…»Посадка объявлена. Найдено место.В вагоне прозрачном и душно и тесно.Тут дети, старухи и ранние вдовы.Темны их одежды, подглазья лиловы.И кажется, громкая речь невозможнаВ тоске их железной, печали дорожной.И только огромный небритый красавец,Что он композитор, орет без умолку,Узлы перетаскивает, толкаясь,Бранится, отдельную требует полку.Пора провожающим выйти. Отправка.Уехал наш мальчик,
наш Славик, наш Славка.«Увидимся скоро. Сынок, до свиданья!Мы знали, что ты молодец настоящий!..»…Глядит изумленно равнина седаяНа поезд нарядный, к востоку спешащий.Навстречу ему эшелоны с войсками,Теплушки с гармонью и песней лихою,Платформы с орудьями, броневикамиИ танками, плотно укрытыми хвоей.Кайтанов с трудом уводил от вокзалаПодругу свою. А Елена молчала.Лишь выйдя на площадь, Кайтанов заметил,Что робкой походкой идет с ними рядомКакая-то девушка. Взгляд ее светел,И пасмурный день освещен этим взглядом.«Знакомься! Невеста Уфимцева, Таня.В квартире мы с нею живем, как сестрицы».Сквозь дождика детское лепетаньеВтроем они шли по военной столице.О сыне — ни слова. В суровой печалиО Славике все они вместе молчали.Оставив двух спутниц в простуженном сквере,Где днем отдыхали аэростаты,Кайтанов, привычно заправку проверив,Вошел в кабинет, где бывал он когда-то.Угрюмый нарком метростроевца слушал…Хоть веки усталость намазала клеем,Толчками вливалось спокойствие в душу:«С такими людьми мы врага одолеем».Он тихо сказал: «Ты отозван из ротыДля новой, особо серьезной работы.На Волгу сегодня же выехать надо:Опасность и здесь, и на юго-востоке;Ты должен для жителей СталинградаУбежища вырыть в короткие сроки».Кайтанов вздохнул, распрощался и вышел,Ни Лели, ни Тани он в сквере не встретил.Тревога… Тревога… Зенитки на крышах.Стучат. И летает лохмотьями пепел.И снова вокзал, эшелон и дорога.Налет и бомбежка, отбой и тревога.
Глава двадцать девятая
НА МОРЕ ЧЕРНОМ
Замкнулось окруженье в Приднепровье,Видна в бинокль противнику Москва.В лесах осенних желчь смешалась с кровью,В полях железной сделалась трава.Родные реки взбухли, словно вены,Побагровело зарево зари.И где-то заключают джентльменыО сроках нашей гибели пари.А летчики сгорают в самолетах,Чтобы в цистерны врезаться внизу,И девушки молчат на эшафотах —Не вырвете признанье и слезу.Кто видел в жизни сразу столько горя?Кто справиться бы мог с такой бедой?Война идет на суше и на море,Война и над землей, и под водой.На море Черном, море непокорном,Потоплен транспорт вражеский вчера.По серым волнам носятся проворноНемецкого конвоя катера.Они бомбят. Они в запале мести.Столбы воды. Столбы огня и гром.Уже известно им, что в этом месте«Малютка» прячется на дне морском.Должно быть, у советской субмариныВсе управление повреждено,Коль на поверхность вынесли глубиныБольшое маслянистое пятно.Но слишком рано о подводной лодке,Чей след соляром черным забурлил,Как о сраженной, в геббельсовской сводкеУже кричит по радио Берлин.Когда бы сквозь заклиненные люки,Сквозь толщу вод проник в отсеки свет,Видны бы были лица в строгой муке,Да, в строгой муке. Но не в страхе, нет.Высокий лоб морщиной перекошен,Краснеют жилки воспаленных глаз.Мне б лучше не узнать тебя, Алеша!И надо ж было, чтобы ты как раз!Давление — как в камере кессоннойНа дне морском, на черной глубине.Один товарищ совершенно сонный,Другой хрипит, а третий как в огне.И хоть понятно всем: приходит крышка, —А умирать не научились мы.«Друзья, держитесь, — шепчет наш малышка, —Никто не даст нам мужества взаймы».Алеша, милый, как же мы считали,Что мал ты сам и что душа мала.Бывало, недомерком называлиИ обижали, не желая зла!А вот сегодня в званьи краснофлотцаВыносливым ты оказался, брат.Бывает, что струна не скоро рветсяИ держит тяжесть дольше, чем канат.Он аварийный свет зажег и пишет…Что он там пишет в вахтенный журнал?Опять я узнаю тебя, Акишин,Всю жизнь ты письма длинные писал.Но это вынуждено быть коротким.Ломается, крошится карандаш.Все меньше воздуха в подводной лодке,И в срок такой всего не передашь.В журнале вахтенном маршрут исчислен,И на уже исписанном листеСловами недосказанными мыслиТаинственно мерцают в темноте:«Любимая моя! В последний часТебе пишу всю правду — в первый раз.(Потоплен транспорт в девять тысяч тонн,Но корпус лодки сильно поврежден.)Я чувств своих ничем не выдавал,Я никогда тебя не целовал.(Разбит отсек центрального поста.Матросов душит углекислота.)Ты не жалей меня. Я счастлив былХотя бы тем, что так тебя любил.(Кончается зарядка батарей.)Я должен все сказать тебе скорей.(Наш командир убит.) Но стану врать,Что будто бы не страшно умирать».Медлительна, безжалостна природа.Живой Акишин смотрит в темноту,Вдыхает он остатки кислородаИ выдыхает углекислоту.Вот больше нет ни горечи, ни боли,Но всем законам смерти вопрекиОн сверху по странице пишет: «Леле»Квадратными движеньями руки.А толщи волн, колеблясь равномерно,Покоя ищут в черной глубине,Там, где, присяге оставаясь верной,Лежит «малютка» мертвая на дне.Хвостами травы донные лаская,Проходят рыб холодные тела,И, как на обелиск, звезда морскаяНад капитанским мостиком взошла.
Глава тридцатая
В ГЛУБОКОМ ТЫЛУ
Приволжских степей голубое раздолье,До самого Дона равнины в полыни.Вот, кажется, ты уже справился с болью,Но вдруг она снова под горло нахлынет.Здесь люди ни разу не слышали громаИ окна еще затемненья не знали.Все в тихой задонской станице знакомо,Хотя необычным казалось вначале.Камыш этих крыш, как свирели, изящный,Дымок горьковатый и запах кизячный.Подходят к садам и колхозной овчарнеПросторы учебного аэродрома.Учлеты — безусые крепкие парни —Стучат в домино возле каждого дома.Полеты окончены по расписанью.Обед. Перерыв. А с шестнадцати в классы,На лекции. Завтра предутренней раньюПо небу чертить пулеметные трассы.И снова обед, перерыв и занятья,И сон на хозяйской дощатой кровати.А где-то с врагами сражаются братья,И ворог советскую землю кровавит.Опять командиру отряда не спитсяНа хуторе, под одеялом лоскутным.Возьми себя в руки, товарищ Уфимцев,Товарищи тоже по битве тоскуют.Легко возвращать рапорта подчиненным:«Вы здесь на посту! Вы готовите кадры».Но как запретить своим мыслям бессоннымСтрадать после каждого взгляда на карту,Где линия фронта змеится суровоК востоку от Харькова и от Ростова!Раз десять Уфимцев ходил к генералу.Тот злился: «У вас не в порядочке нервы.От вас еще рапорта недоставало!Лечитесь. Нет дела важней, чем резервы!»И снова он аэроклубовцев учитФигурам и тактике встречного боя.Курсант Кожедуб поднимается в тучи,И эхо в степях отвечает пальбою.Уфимцев курсантам завидовать начал:«Они, окрылившись, умчатся отсюда,А я перед новыми ставить задачиОпять по программе ускоренной буду».Он зависть хранил, как военную тайну,Как нежность к неузнанной девушке Тане,Как память о той расцветающей ночи,Что так коротка — не бывает короче.И снова и снова он думал о Тане:Что с нею сегодня? А может, забыла?Он писем писать ей, конечно, не станет:Противно писать из глубокого тыла!И в степи один отправляется Слава,В осенних просторах спокойствия ищет.Печально шуршит под ногами отава,Зеленою пылью покрыв голенища…Из штаба бежит вестовой: «Я за вами,Товарищ майор, генерал вызывает!»Стоит генерал под крылом самолета.И тут же, как память о давнем несчастье,Под белой холстиной виднеется что-тоНа жестких походных носилках санчасти.«Тут к нам обратились… Тяжелые роды…В больницу доставить колхозницу надо.Придется, помощником став у природы,Везти эту женщину до Сталинграда.Вам ясно?» — «Я слушаюсь». — «Взлет разрешаю.Ответственность, видите сами, большая».И вот уже снизу мелькают овраги,Для боя — высотки, для мира — пригорки.«Нашлось наконец примененье отваге», —Уфимцеву в небе подумалось горько.«А может, не прав я?» В кабине учебной,Ремнями спелената, скручена болью,Ждет помощи женщина с грузом волшебным,С неначатой жизнью, зажженной любовью.Все будет! Земля станет юной, веселой,Мы в этой войне защитим Человека.Рождаются дети, которые в школыПойдут в середине двадцатого века.Все будет! Все ясно и правильно будет!Твое поколенье — у мира в разведке.Нам смертью грозят, но рождаются люди —Герои шестой и седьмой пятилетки.Они по реликвиям и экспонатам,По книгам, рассказам и кинокартинамПредставят ли, как было тяжко солдатам,Как их сквозь огонь было трудно нести нам?В руках твоих завтрашней жизни спасенье,Мечта о бессмертье, о нашем народе.Приволжье клубится туманом осенним,И солнце за линию фронта уходит.Ладонь как приварена к сектору газа.Задание срочное — жми до отказа.Плотнеет туман, и сгущается сумрак.И дождь бесконечный висит, как преграда.Ну, где этот самый Гумрак или Гумрак,Окраинный аэродром Сталинграда?И вдруг под машиною мокрые крыши.Бензин на исходе. Потеряна скорость.И ветер отчаянный сделался тише,И стелется поле, травой хорохорясь.Порядок! Рывком открывая кабину,Кричит он бегущим под крылья солдатам:«Скорее носилки, врача и машину!»А ливень струится по крыльям покатым.Носилки тяжелые с грузом нежданнымСолдаты в машину кладут осторожно…Согласно прогнозу и метеоданным,Сегодня обратно лететь невозможно.Что делать с собою? Иль в город податься?Как раз отправляется к центру автобус.И едет майор по земле сталинградской,Что осенью дышит, под ливнем коробясь.Он вышел на площади. Все здесь уныло,И мокрые зданья блестят, как в полуде.«Герой — представитель глубокого тыла», —Наверное, думают встречные люди!Тоска! Не избыть этой вечной обузы.Навстречу майору плывут из туманаВокзал и танцующие карапузыИз гипса вокруг неживого фонтана.На площади в сквере пустом постоял онУ братской могилы бойцов за Царицын.И к Волге спустился, шагая устало, —Напиться воды иль отваги напиться.Подумалось летчику: «Где заночую?» —И тут же в какую-то долю моментаОн запах земли и железа почуялИ тронутый сыростью запах цемента.Пахнуло весной, Метростроем, Москвою,И сделалось сладко, и сделалось больно.И верно — под кручею береговоюЗаметил он вход в невысокую штольню.Тонюсенький луч выбивался оттуда.Рывком распахнул он дощатую дверцу,И взору открылось подземное чудо,Знакомое с юности глазу и сердцу:Чумазые лампочки вглубь уходили,В край гномов, а может быть, в мир великанов.Навстречу, как в нимбе из света и пыли,Шел — кто бы вы думали? — Колька Кайтанов!
Глава тридцать первая
НОЧНОЙ РАЗГОВОР
Комната с железной койкоюНеуютна и тесна.Ясно, что у Славы с КолькоюЭта ночь пройдет без сна.«Ну, рассказывай, рассказывай,Как Москва?» — «Москва цела».«Что ты делаешь здесь?» — «РазныеЧрезвычайные делаМы должны укрытья выстроитьХоть покуда не бомбят.Темпы требуются быстрые,Но не знает Сталинград,Что на всякий случай загодяМы копаем у рекиИ вывозят глину за городПо ночам грузовики».«Но до фронта расстояние —Километров восемьсот.Не вмещается в сознание,Что сюда война придет».«Ты пойми, в какой опасностиНаш большой советский дом».«Тяжело… Замнем для ясности…Лучше с горя разопьемЖидкость пятисотрублевуюПод названием „первач“.Есть и колбаса пайковая,Не угрызть ее, хоть плачь.За пилотов! За строителей!И за то, чтобы на фронт!»Выпили и снова выпили,С маху обжигая рот.Начинает речь не пьянуюСлава, став еще мрачней:«Должен выпить за Татьяну я,Но не спрашивай о ней».«Не желаешь — не рассказывай,Скажешь — будет под замком.Впрочем, если кареглазая,Я с ней, кажется, знаком».«Шутишь!»«Не до шуток, где уж там.Разве я не рассказал?Вместе с Лелей эта девушкаПриходила на вокзал».«Востроносенькая?»«Правильно!»«Это просто чудеса!Со стыда, что в тыл отправили,Я ей писем не писал».«Ты, Уфимцев, после этогоСукин сын. Но от души,Как товарищу, советую —Ты ей тотчас напиши».…Волга. Ночь. Пора военная.По стране бредет беда.Разговоры откровенныеУтешали нас тогда.Невеселые признания —Память довоенных дней —И совместное молчание,Что порою слов сильней.Где метро вагоны синие?Увезли детей куда?Недостроенные линии,Может, залила вода?И сирены звуком режущимО тревоге говорят,И зовут бомбоубежищемСтанцию «Охотный ряд».Вам, друзья мои угрюмые,Невдомек, что в этот часКто-то помнит, кто-то думает,Кто-то очень верит в нас.Мрак в туннеле недостроенном,У насосов на постуДевушки стоят, как воины,Всматриваясь в темноту.Но не слышно стрекотанияБоевого молоткаВ узкой штольне вижу Таню я —Робкий взгляд из-под платка.Ты ли это? Что ты делаешьУ водоотливных труб,Неумелая, несмелая,С первой складкой возле губ?Или близости к любимомуИщешь там, где вырос он?Шелестит вода глубинная,Проступая сквозь бетон.По туннелю под Москва-рекой,Где замшел бетонный свод.С электрическим фонарикомКто-то ходит взад-вперед.И лицо, родное издавна,Различить во тьме я рад:Инженер Теплова призванаОхранять подземный клад.Обменялись Таня с ЛелеюВзглядами понятней слов.Жизнь с одной, похожей долеюИх свела под общий кров.И друг друга любят спрашивать,Зная наперед ответ:«Как там наши?» — «Что там с нашими?»«Нет вестей?» — «Покуда нет».Бригадир и летчик! Слышите?Разговор о вас идет.Почему же вы не пишетеТем, кто любит вас и ждет?Вот где встречею недолгоюСогреваете сердца:Не на фронте, а над Волгою,Что сейчас темней свинца.Вам на боевую вахту бы,Но пока приказа нет.Мирный, медленный над АхтубойПроявляется рассвет.В хмуром небе не лучи еще —Световые веера.«Мне пора лететь в училище!»«Мне на свой объект пора!»Обнялись медвежьей хваткою,Разошлись походкой шаткою.
Глава тридцать вторая
УЗНИКИ
Лежит пластом плененная Европа,И явь ее страшней, чем страшный сон.На всем следы всемирного потопаИ запах газа с именем «циклон»,Изломанные свастиками флаги,И оккупанты, серые, как вши.…Сынов Германии в режимный лагерьПередало правительство Виши.Вагон был предоставлен коммунистамТакой, чтоб не сумели убежать.Так с родиной, любимой, ненавистной,Товарищ Фриц увиделся опять.Интербригадовца узнать не просто:За годы эти жуткие он сталОт худобы как будто выше ростом,С лицом угластым, темным, как металл.Он видит аккуратные баракиИ печь, где и тебя сожгут дотла.Худые тени движутся во мракеВдоль ржавых ограждений в три кола.Натасканы на сладкий запах крови,Немецкие овчарки наготове.Сидит при счетверенном пулеметеНа черной вышке черный часовой.Ужели здесь гуляли Шиллер с Гете,Шел Вагнер с непокрытой головой?Но ты ведь тоже здесь! Ты их наследник,И неотъемлемы твои права.Сожми в кулак остатки сил последних, —Пока ты жив — Германия жива.Туда-сюда болотные солдатыТаскают бревна скользкие с утра.Их каторжные куртки полосаты,И на согбенных спинах номера.Сегодня в лагерь пригоняют русских.Здесь их сильнее, чем свободы, ждут…Вдруг замешательство в воротах узких,И вот они идут, идут, идут.Наручниками скованы попарно,Наперекор ветрам своей судьбы,Плечом к плечу шагают эти парни —Как бы оживший барельеф борьбы.В провалах глаз — сухой огонь расплаты.Покрыты пылью, плотной и седой,Шинели и матросские бушлаты,Пилотки, шапки с вырванной звездой.Их увидали узники Европы,Похожие на скопище теней.Тогда в толпе возник чуть слышный ропот,Как будто птицы пронеслись над ней.Сравняла арестантская одеждаБерлинцев, москвичей и парижан.Но первый свет, но первый луч надеждыПо изможденным лицам пробежал.И потянулись месяцы неволи,Как звенья цепи, дни — один в один.А по ночам прилив душевной боли:«Германия! Ужели я твой сын?!»Прошла зима, за ней зима вторая.Фриц хода времени не замечал,Пока во тьме зловонного сараяОн русского бойца не повстречал.Кто этот пленник, окруженный строгим,Особым уваженьем земляков?Он очень слаб, едва волочит ноги,И на запястьях шрамы от оков.Его натянутые скулы смуглы,И губы ниточкой, и нос остер.Горячие глаза черны, как угли,Но сед его мальчишеский вихор.(Я видел раньше это непростоеЛицо, но в повторенье — и оноНе горем, а девичьей красотоюКазалось мне тогда озарено.)По слухам, он еще под Минском ранен.Враги в лесах охотились за ним.Друзья его зовут полковник Танин,Но, вероятно, это псевдоним.И в разговоре очень осторожномОни друг друга стали узнавать.Еще со смертью побороться можно —Двум не бывать, одной не миновать!«Ведь вы солдат Испании? Отлично.Не будем забывать своих забот.Антифашистов, вам известных лично,Пожалуйста, возьмите на учет.В отдельности поговорите с каждым.Проверить надо всех, не торопясь:Кто может справиться с заданьем важнымИ с Тельманом в тюрьме наладить связь?Товарищи из Франции и ПольшиСвязались с партизанами уже.Не мне учить вас, чем живет подпольщик,Как ни было бы тяжко на душе».Они расстались. Все, как прежде, было:Овчарки, пулеметы, смерть и труд.Но Фриц дышал отныне новой силой,Сраженьем, продолжающимся тут.Стал этот лагерь, спрятанный за лесом,Среди полей сожженных и болот,Необычайным мировым конгрессом:Как там ни тяжело — борьба идет!(В последний час: в районе ОрлеанаКрушение устроили маки;На берегах Норвегии туманнойСклад пороха взорвали рыбаки.)И комендант исходит лютой злобой:«Перестрелять евреев и цыган;Антифашистов — на режим особый,Сковать их по рукам и по ногам!Военнопленных русских — самых прыткихТуда же, в карцер. И пускай ониОтведают средневековой пытки,Усовершенствованной в наши дни».И вышло так, что в темном каземате,Где нет ни табурета, ни кровати,Среди промозглой сырости и мглы,Спина к спине — полковник Танин с Фрицем.По темным лицам ползают мокрицы…Ручные и ножные кандалыНесчастным не дают пошевелиться.О чем они кровавыми губамиДруг другу шепчут? Кажется, о том,Что суждена развязка этой драме,Все в мире переменится потом.Москва в Берлин ворвется не для мести,Хотя жесток и страшен счет обид.Германия разбитая воскреснет,Преодолев отчаянье и стыд.Вернется Гете, возвратится Шиллер,И Вагнер в буре музыки придет.Так будет, будет! Так они решили,Встречая новый сорок третий год.(В последний час: у Волги и у ДонаКольцо замкнулось вкруг фашистских войск.Враг жрет конину. Тает оборона,Как в блиндажах на свечках тает воск.И залпы артиллерии советскойПо траектории вокруг землиЛетят и тюрьмы сотрясают вестью,Что наши в наступленье перешли.)У заключенных времени так много!О прежней жизни, радостях, тревогахОни друг другу шепчут без конца.И слышат только стены одиночки,Что взял себе полковник имя дочки —Ведь это не зазорно для отца.Она в Москве. Она зовется Таней.Теперь уже ей девятнадцать лет.А у товарища воспоминанийНи о семье, ни об уюте нет.Не делит он ни с кем своих страданий,Любовь — ему неведомый предмет.Он сын борьбы, и муж ее, и можетОтцом ей стать и братом на века…Наверное, успеют уничтожитьЕго и русского большевика.Но если не бессмертны коммунисты,То дело их бессмертно! Вновь и вновьОни сражаются, идут на приступ,И в том их жизнь, их правда, их любовь.И русский вспоминает про метели,Что нынче закипают на Дону.Двадцатого столетья Прометеи,Они, как победители, в плену.
Глава тридцать третья
«ХОЗЯЙСТВО КАЙТАНОВА»
Поправившись после второго раненья,В песках и снегах, по разбитому следу,Заволжьем, минуя пустые селенья,Опять в Сталинград осажденный я еду.Уже иноземцы в кольце, словно волки,Вся в красных флажках наша карта штабная,Но нашим гвардейцам, притиснутым к Волге,По-прежнему трудно, и я это знаю.Вот берег. И дальше нельзя на машинах:Искромсанный лед, затонувшее судно,И в дымке над кручею — город в руинах.От края до края мертво и безлюдно.Иду к переправе. Опять перестрелка.Дубеет лицо от морозного ветра.У берега столб и фанерная стрелка:«Хозяйство Кайтанова — семьдесят метров».Быть может, ошибка? Не верится даже,Что встречу я здесь своего Николая.Спускаюсь в какой-то невзрачный блиндажик,Где в бочке поленья стреляют, пылая.А друг мой лежит на березовых нарах,Мучительный сон придавил его грузно.Он, в шапке солдатской и в валенках старых,Не сразу товарищем юности узнан.Читатель подумает: нет ли обмана?Поверить ли этому доброму чуду?Как будто нарочно, как пишут в романах,Встречаются эти ребята повсюду.Я тоже смущен совпаденьем немного.Но в нем ни фантазии нету, ни вздора.Ходите не с краю, а главной дорогой —И встретите всех, кто вам близок и дорог!«Проснись, бригадир!» Он припухшие векиПриподнял и мне улыбнулся устало,Как будто мы только что виделись в штреке,А лет этих огненных как не бывало.«Здоров, сочинитель! И ты в Сталинграде?Отлично! Садись. Раздевайся. Обедал?Досталось, однако, всей нашей бригаде.Но здесь нам должна улыбнуться победа».«Ты чем тут командуешь?» — «Строил туннели.А с августа послан держать переправу.Представь, что недавно — на прошлой неделе —Я видел вторично Уфимцева Славу.Он ехал взглянуть на фашистского аса.На сбитого летчика первого класса.Птенцов обучать довелось ему в школе.В глубоком тылу тяжело ему было,Он рвался на фронт, как орел из неволи,Но тут к нам война и сама подступила.Узнать бы еще, где Алеша Акишин!Должно быть, легка она — жизнь краснофлотца!Я спрашивал Лелю: он пишет — не пишет?Молчит, а сама, видно, ждет не дождется!»«Ты что это, вправду? Ревнуешь, быть может?»«Ничуть не ревную. К Алеше тем паче.Тут случай особый, он труден и сложен,Но Леля, как вспомнит Акишина, плачет.Вот Лелины письма, читай, если хочешь,У нас от товарищей нету секретов».Рукой он разгладил измятый листочек,В кармане его гимнастерки согретый:«Коля! Мы как-то неправильно жили.Мало смеялись и скупо дружили.Это в разлуке особенно видно.Не за тебя, за себя мне обидно.Вот и сейчас написать я хотела,Чтобы письмо голубком полетело,А получается как-то коряво…В полном порядке наш маленький Слава:Есть из-за Камы две телеграммы.Что у меня? Лишь тоска да работа.Жмем под землей до десятого пота.Но ничего, потруднее бывало —Стройка не сразу росла-оживала.Сам понимаешь, что сил маловато:Женщины только в метро да девчата.Вдовы, солдатки и брошенки вместе,Жены и дочки пропавших без вести,А из мужчин только дядя Сережа.Все на фронтах, на войне, кто моложе.Рядом со мноюВ мокром забоеДевочки в тапочках —Цыпки на лапочках.Но к январю сорок третьего годаПуть дотянули до автозавода.Поезд пустили! Не верили самиВ то, что такое построено нами.Милый! Ну как там у вас, в Сталинграде?Чаще пиши мне любви нашей ради!Точка. Спешу. Начинается смена.Крепко целую. Елена».Сложил Николай этот листик заветный,Потершийся сильно на линиях сгиба,И, в печку подбросив хрустящие ветви,Задумчиво вымолвил: «Леле спасибоЗа веру в победу, которой так щедроОна одарила меня в эту пору».Мы вышли в поток сталинградского ветра,Чертовски мешающего разговору.Опять переправа под беглым обстрелом,А надо идти мне участком опасным,По черному льду, по настилам горелым,Туда, где спасают мечту о прекрасном.Прощаемся так, будто встретимся сноваСегодня иль завтра, — беспечные люди,Когда мы поймем, как разлука суроваИ, может случиться, что встречи не будет.«Пока!..»«До свидания!..»Взмах рукавицы,И я ухожу по плотам и понтонамТуда, где разрушенный город дымится,Где нам потрудней, чем врагам окруженным.И в штабе дивизии, что над рекоюВрыт в кручу, — над ним, по бугру, оборона, —К стене прислонясь, ощущаю щекоюШершавое прикосновенье бетона.И мне оно — как материнская ласка,Как юности, дружбы и силы примета.Куда ни пойду — всюду столб и указка:«Хозяйство Кайтанова» рядышком где-то.