Вот и нету товарища Фрица,Он уехал — не знаю куда.Человек — перелетная птица.И отныне уже навсегдаВ нашу жизнь равноправно и грубоВходит школа суровых разлукС поцелуем в железные губыИ железным пожатием рук.И Алеша Акишин уехалС эшелоном на Дальний Восток.В каждом сердце откликнулся эхомПаровоза протяжный гудок.Словно юности нашей частицаОторвалась, ушла, уплыла,Человек — перелетная птица,Не удержишь, не свяжешь крыла.Чемоданы, набитые туго,На вокзал Белорусский понесОзабоченный, сумрачный Гуго,Бормоча себе что-то под нос:По-немецки — насчет фатерландаИ что русские — славный народ.Не грустили, — уехал, и ладно,Без него нам хватает забот.Впрочем, лишнего думать не нужно,Хоть понять было трудно его,Отдавал нам он скучную дружбуИ живое свое мастерство.…Наши встречи недолги и редки:Сто нагрузок — нелегкий удел.В суматохе второй пятилеткиСлишком много у каждого дел.Но уж так повелось в комсомоле,Что огонь в комитете не гас,Жизнью, правдой, судьбою самоюОставалась бригада для нас.И в студенческое общежитьеВдруг Уфимцев явился ко мне.Он участье в ночном чаепитьеПринял с курсом вторым наравне.Мы читали стихи с завываньем,Он внимательно выслушал всех,Похвалил акростих без названья,Вызывавший у девушек смех.Он изрек: «Сочиняйте, творите,Рифму не упускайте с пера.Есть у вас что-нибудь о Мадриде?Там сейчас боевая пора.И дает вам заданье эпоха,Чтоб придумал писучий народПесню-марш, вроде „Бандера Роха“, —Понимаешь, за сердце берет!»Слава смотрит на книжную полку:Нет ли книжки испанской какой?И новеллы старинные долгоОн листает тяжелой рукой,Что-то ищет пытливо и жадноИ вздыхает по временам,Рассуждая: «Писали занятно,И красивые есть имена…»По привычке старинного другаЯ пошел проводить до угла.Вдоль бульвара последняя вьюга,Словно снежный пропеллер, мела.Сунув шапку в карман, как мальчишка,Он небрежно сказал: «Прощевай,Перечти ту испанскую книжку…» —И вскочил в проходящий трамвай.Что за странное предложенье?Вновь новеллы читать не расчет.По испанскому ВозрожденьюВ декабре еще сдал я зачет.Я и так отстаю по программе,Много лекций пропущено мной.И, как чудо природы, с хвостамиНарисован в газете стенной.Я, под крышу семейного домаПоспешив, как всегда, в выходной,Был там встречен еще незнакомой,Непривычною тишиной.После шумного дня общежитийСловно обухом бьет тишина.«Что случилось, ребята, скажите?»Коля мрачен, и Леля грустна.Краток был их ответ и тревожен:«Говорят, не бывает чудес.Что случилось, ума не приложим, —Дня четыре, как Славка исчез.И четвертую ночь нам не спится,Все мы ждем не дождемся звонка».Человек — перелетная птица.И планета у нас велика.
Глава тринадцатая
ГОД РОЖДЕНИЯ 37-й
Обещанный мальчик нашелся к апрелю.Он первенец нашего поколенья.Приехав из клиники через неделю,В квартиру он хлопоты внес и волненья.К Кайтановым гости несли поздравленья.Хозяин — уже не мальчишка влюбленный,Какие-то мучают парня сомненья,И веки красны после ночи бессонной.А Леле — худой, изменившейся сразу,С прозрачными розовыми руками —Все мнится: наполнен весь мир до отказаБациллами всякими и сквозняками.Не сразу освоившись с новою ролью,Она не смогла, не сумела заметить,Что Колино сердце терзается болью,Что трудно ему и тревожно на свете.Вторую декаду туннели в прорыве.Так много трудились, так мало прорыли.Командовать сменой трудней, чем бригадой, —Поди разберись в этом сложном хозяйстве.Вдобавок Оглотков — зачем это надо? —Кайтанова обвиняет в зазнайстве.И всюду вредительство подозреваетТрагический блеск в его медленном взгляде, —Он страшные заговоры раскрываетПо два раза в день чуть не в каждой бригаде.А нынче придумал про Гуго и Фрица,Что были агенты они капитала.Извольте ответить за связь с заграницей;Дружить комсомольцу с врагом не пристало.Кайтанов отправился к дяде Сереже.Тот грустно промолвил: «Скажу тебе честно,Я верю вам всем, но Оглотков, быть может,Такое узнал, что и нам неизвестно».Не стоит рассказывать Леле об этом:Кормящая мать, ей нельзя волноваться.Эх, были бы рядом Акишин с поэтомИ Слава — за правду бы легче подраться.Но нынче зачеты заели поэта,И едет Акишин над синью Байкала,Как принято — в волны швыряет монеты,Ныряет
в туннели, пробитые в скалах.О Славе ни слуху ни духу; как прежде,Гадают товарищи, сбитые с толку.Лишь Леля в своей материнской надеждеТвердит: «Ничего, человек не иголка».И вправду надежда — великая сила,В ней твердость мужская и девичья тайна,Она и меня для борьбы воскресила,Когда весь народ проходил испытанье.С надеждою и расстояния ближе,И если бы дать ей глаза человечьи,Она бы увидела утро в Париже.Наверное, утро. А может быть, вечер.Быть может, в то утро иль вечер весеннийПрохладною набережной АустерлицаИдет человек. Отражаются в СенеГлаза его синие, словно петлицыСоветских пилотов. Однако, пожалуй,Такое сравнение неуместно.Идет он вразвалку, размашистый малый,Простой человек, никому не известный.Пиджак на прохожем сидит мешковато,И плечи пошире, чем требует мода,Но это не хитрость портного, не вата, —Таким уж его сотворила природа.Он входит в, метро и с особым вниманьемНа кафель глядит, на прожилки в бетоне.Он едет на станцию с гордым названьем«Бастилия»… Странно, что курят в вагоне.Плас-де-ля-Конкорд. Громогласный и гордый,Здесь шел Маяковский могучей походкой.А вот интересно, какие рекордыФранцузы поставили при проходке?В толпе по лицу его робко скользнулоЖивое тепло неслучайного взгляда.Легко долетело средь шума и гулаК нему обращенье: «Салют, камарадо!»На юг самолет отправляется скоро.Поедет он с чехом, мадьяром, норвежцем.Они называют его волонтером,Суровые люди с Испанией в сердце.Свобода не частное дело испанцев!Фашизм наступает на мир и народы.Спешат волонтеры в Мадрид, чтоб сражатьсяЗа правое дело, под знамя свободы.И только для нас остается загадкойУфимцев с поступком своим величавым.И Коля, склоняясь над детской кроваткой,Решает: «Мальца назовем Вячеславом!»И теща не против, и Леля согласна,И Слава Кайтанов, единственный в мире,Из кружев своих заявил громогласно,Что он самый главный в их тесной квартире.Отец его стал молчаливым, суровым.Он мысли готовит к тяжелому бою,Пожалуй, пора ко всему быть готовым.Будь мужествен, что б ни случилось с тобою!Но где же наш Славка, красавец проходчик,Отчаянный аэроклубовский летчик?Ответа ищу я в завещанной книге,Страницы листаю в тревоге и жажде.И вдруг замечаю, что «Карлос Родригес»На сотой странице подчеркнуто дважды.Мне к сердцу прихлынула жгучая зависть.И я не страницы, а пламя листаюИ вижу, как, в знойное небо врезаясь,Летит истребитель на «юнкерсов» стаю.Настала пора! И мое поколеньеЗа мир и свободу вступает в сраженье.
Глава четырнадцатая
ВОЛЮНТАРИО
Бомбят Мадрид. Огромный древний городЛежит, раскинув каменные руки.Вой бомб и вой сирен — как голос горя.Дрожит земля в невыносимой муке.Клыкастый «юнкерс» ходит деловито,Выискивая цели, завывая.Беспомощное гуканье зениток,И крики в опрокинутом трамвае.Оцепененье, и толчок удара,И дым пожара, черный дым пожара.И вдруг как будто небо прочеркнулиНесущиеся строем крылья «чаек»,Полетом звонким бронебойной пулиТяжелое гудение встречая.И закружился бой кольцом Сатурна,Седое небо сделалось ареной.Снующих самолетов блеск латунныйУходит выше, в глубину вселенной.И, выпустив огня короткий росчерк,Кренится на крыло бомбардировщик.А там, внизу, на длинных плоских крышахТолпятся жители и смотрят в небо.Сейчас весь город из убежищ вышел:Сидеть в подвалах для южан нелепо.Смертельной красотой воздушной схваткиВзволнован весь Мадрид. Он ждет итога.Вот «юнкерс» заметался в лихорадкеИ на земле, не в небе ищет бога.Летит, объятый пламенем зловещим,И весь Мадрид победе рукоплещет.…За городом зеленая равнина.На ней сейчас аэродром «курносых».Здесь приземлился и открыл кабинуГолубоглазый и русоволосыйПилот республики, сеньор Родригес,Товарищ Карлос… Знаешь, это имяОдин мой друг в одной испанской книгеНашел, когда мы были молодыми.Но я об этом вспоминать не вправе.Поговорим о мужестве и славеРодригес «волюнтарио» зовется, —Понятно слово «воля» всем на свете.Одет товарищ Карлос по-пилотски:В короткой куртке замшевой, в берете.Он едет в город на машине старой,На сумасшедшей скорости, с шофером.У них на лицах отблески пожара,И город открывается их взорам.«Ты будешь ждать на улице Кеведо,А я, пожалуй, на метро проеду».Вагон качается, чуть-чуть пружинит.Здесь трасса углубляется покато.В знакомой детской шапочке дружинникНа пеструю толпу глядит с плаката:Как странно, перед фразой знак вопроса!«?Эй, парень, не на фронте почему ты?»«Но пасаран!» — начертанное косо,В метро сопровождает все маршруты.Везде, от Вальекаса до Эстречо,Летят плакаты поезду навстречу.На мрачноватой станции «Чамбери»Заметил он, что кто-то добрым взглядомСледит за ним. Когда открылись двери,Попутчик этот оказался рядом.В зеленом френче, в бутсах, смуглолицый,С гранатами, с огромным пистолетом,Не ожидал он здесь столкнуться с Фрицем,К тому же столь воинственно одетым.«Геноссе, здравствуй!» — «Камарадо, ты ли?»И оба в удивлении застыли.Нет, им сегодня не наговориться!Они, как мальчики, друг другу рады.Глядят с благоговением мадридцы:Наверно, эти из Интербригады.Товарищи, солдаты доброй воли,Они винтовки на плечи надели,Хотя не убивать учились в школеИ матери им не о смерти пели.Далекие взрастили их долины,Где не растут ни лавры, ни маслины…Сигнал тревоги… Тормоза скрежещут.Движенье оборвалось. ЗамелькалиФигуры смутные бегущих женщин,И слышен крик младенца в одеяле.Толпятся около плакатов дети,И кто-то плачет, и кого-то ищут.Голубоглазый человек в беретеТяжелые сжимает кулачищи.С поверхности удары бомб он слышит,Как будто ходят в сапогах по крыше.…А может, москвичи, а не мадридцыБегут, — и не в туннель под Альварадо, —Спеша от бомбы воющей укрытьсяМежду «Дзержинской» и «Охотным рядом».Но для него на свете равно дорогИ каждый человек, и каждый город…Перелетая через две ступени,Он рвется наверх, не простившись с Фрицем.«Гони!» — кричит шоферу в исступленье.И, фары погасив, машина мчится.Навстречу запах роз и запах гари.Они проносятся к аэродрому.Прожектор по небу тревожно шарит,Вздымая луч, как меч, навстречу грому.Механик понимает с полуслова:«Конечно, „чайка“ к вылету готова».Он вылетает в черное пространство,Где ходит враг, определив по гуду.Курносый самолет республиканцаПоявится неведомо откуда.Как вестник справедливости и мести,Летит Родригес на ночную битву.Два добровольца поднялись с ним вместе,И каждый что-то шепчет. Не молитву,А песню, что пленила эскадрилью:«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».Он ищет, ищет в крестике прицелаСвою мишень. Он жадно ищет бояИ «фокке-вульфа» клепаное телоВ отсветах лунных видит под собоюИ черный крест с загнутыми краями…Сейчас, воздушным вопреки законам,Он мог бы задушить его руками,Сойдясь, как в сказке, — человек с драконом.Сраженье — на виду у всей вселенной,И, словно мысли, выстрелы мгновенны.И падает противник, как комета…Немного покружившись для порядка,Родригес приземлился до рассветаИ входит в командирскую палатку.«Как было дело?» — «Он ходил за тучей,Я вынырнул и по хребту ударил».«А знаешь ли, что это первый случайНочной победы? Это ж подвиг, парень!»«Не разобрался я в горячке боя,Кто сбил врага. Нас в небе было трое».
Глава пятнадцатая
ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ
О, если б так с врагом встречатьсяВ открытую, лицом к лицу!Я выдержать почту за счастьеВсе, что положено бойцу.Но друг воюет в дальней далиИ прикрывает нас собой.А мы с Кайтановым попалиВ невидный и неслышный бой.И поползли по шахте слухи,Стелясь, как ядовитый газ;Они таинственны и глухиИ состоят из полуфраз.Что говорят о бригадире?Что он задрал не в меру нос,К нему два немца приходили,А кто они — еще вопрос.Что кое-где известно что-тоО кое-чем и кой-кому.Клубок покуда не размотанИ сложен — видно по всему.Оглотков словно стал моложе,В игре отыскан тонкий ход:«Он будет тихо изничтожен,Ваш комсомольский Дон-Кихот».«Была авария в туннеле?»«Была. Но года два назад».«А разбирались в этом деле?Ведь был же кто-то виноват?Кайтанов виноват, конечно!Тогда составлен не был акт.Увы, мы подошли беспечно,Но можно вспомнить этот факт!»Ряд неприятностей серьезныхТогда и у меня возник.Так, к близнецам, растущим розно,Болезнь в один приходит миг.Своей дешевой шкуры радиНаплел клевет бездарный плут.Разбередил, разлихорадилЛитературный институт.В те дни, воспользовавшись верой,Что мир, как сердце наше, чист,Решительные принял мерыБродящий у границ фашист.Он меж друзьями подозренье,Как нож, просунул, чтобы мы,Следя за собственною тенью,Не опознали тень из тьмы.И стали для врага находкойТакие люди, как Оглотков.Закончив институт в тридцатом,Оглотков бросил свой Донбасс,Рассорился с отцом и братом:«Таланта в жизни нет у вас.Людишки все вокруг ничтожны,Нельзя им доверять на грош.Свою карьеру сделать можно,Лишь если их с пути сметешь».Отнюдь не как герой романов(Но автор в том не виноват)Был друг мой, Николай Кайтанов,Оглотковым с работы снят.А труд для Коли был как воздух,Счет смен важнее счета дней.Безделье — никогда не отдых,Для нас оно тюрьмы темней!Ни слова Леле! Он уходитКак бы на смену, в точный час,По улицам без дела бродит,С чужих копров не сводит глаз.Всего трудней ночная смена:В одиннадцать выходит онИ до семи самозабвенноШагами убивает сон.Он задыхается от жажды,Он каменеет от тоски.На площадь Красную однаждыОн вышел от Москвы-реки.Площадь поката. Ведь это онаМира основа.Зримей становится здесь крутизнаШара земного.Молча идет мой ровесник и брат,Сгорблены плечи.Если бы знать ему, в чем виноват,Было бы легче.Перебирают куранты хрусталь,Знамя алеет.В горьком и трудном раздумье он всталПред Мавзолеем.Будто бы с Лениным он говорит,Ленинец юный:«Стань, мое сердце, таким, как гранитВысшей трибуны!»…Домой пришел он смутной ранью,Когда жена еще спала.На комсомольское собраньеПовестка на краю стола,Как бы раскрытая случайно,Небрежно брошена она.А рядом хлеб, горячий чайник.Вставала, стало быть, жена.А в комнате светлели краскиВ потоке первого луча,И Славик лепетал в коляске,Под марлей ножками суча.Проснулась Леля. «Что ты мрачный?»«Да так. Устал. Не знаю сам».Она его рукой прозрачнойПогладила по волосам.Сухие. «Значит, не был в душе.Он все мне врет, хороший мой».Тревога, мучившая душу,Догадкой сделалась прямой.В туннель не лазил. А повесткуЗачем по почте было слать,Когда Кайтанов — всем известно —Уходит с шахты только спать?Вздохнула Леля и смолчала,Беда! Горюй ли, не горюй.«Пускай переживет сначала,Я с ним потом поговорю».
Глава шестнадцатая
ПЕРВЫЕ ПИСЬМА
Мы писем друг другу еще не писали,Поскольку всегда были вместе и рядом,Но жизнь отворила дороги и дали,И дружбу по почте поддерживать надо.Тогда оказалось: Алеша Акишин —Великий мастак сокращать расстоянья.Он детским, размеренным почерком пишетИ шлет в треугольных конвертах посланья.Одно у меня сохранилось случайно.Читайте! Я думаю, это не тайна.«Напарник мой по вагонетке, здравствуй!Во первых строках — пламенный привет.Прости, что я пишу не слишком часто, —Порою и поспать минуты нет.Теперь я не откатчик, не проходчик,Бери повыше — я прораб уже.А что мы строим — понимай как хочешь,Мы как-никак живем на рубеже.Соседи злятся, силы собирая, —Они приучены махать мечом.Не все у них, конечно, самураи,Но мы их самураями зовем.Сейчас вот из окна смотрю на сопки,Приобретая зрение бойца:Здесь нас сжигали в паровозной топкеИ вырывали из груди сердца.Суровый край. Я стал его частицей:Он мне, а я ему необходим.Ну ладно. Что там нового в столице?Когда мы „Маяковскую“ сдадим?Я отвечать на это не неволю,Но, ежели захочешь, напиши:Что наш Кайтанов, очень любит Лелю?Действительно не чает в ней души?Я даже не могу себе представить,Что у нее уже сыночек есть!Скажи, пришла ли о пропавшем СлавеХоть малая какая-нибудь весть?На океанском я живу просторе,Так далеко, как будто на Луне.Скажи: хоть раз, случайно в разговоре,Не вспоминала Леля обо мне?Я обо всех о вас тоскую очень,Жаль, что не слышу ваших голосов.А вы, желая мне спокойной ночи,Поправку делайте на семь часов:У вас там утро, а у нас уж вечер…Передавай привет бригаде всей.Я заболтался. До нескорой встречи.Пожалуйста, пиши мне.Алексей».Письмо от Алеши! В счастливом запалеЯ бросился к Коле и Леле с известьем.Хотелось, чтоб все поскорей прочитали:Должны пережить эту радость мы вместе.Но дома лишь Леля над детской коляской.А Коля, она говорит, на работе.Лицо ее бледное кажется маской.(Причину, я знаю, вы сами поймете.)И я прочитал ей посланье Алеши.В том месте, где малый о ней вспоминает,Она лишь сказала: «Какой он хороший!Я более скромного парня не знаю».Тут в дверь постучали. Вошел неизвестныйКрепыш загорелый с глазами пилота.На замшевой куртке, застегнутой тесно,Два ордена рядом — Звезды и Почета.«Квартира Кайтанова? Вот вам письмишко.Спешу!» — И по лестнице вниз, как мальчишка.«Постойте!» Но поздно, его не догонишь.У Лели шершавый конверт на ладони.И вдруг над бровями разгладились складки.«От Славки письмо! Понимаешь, от Славки!»«Дорогие мои! Я пишу вам впервые,Подвернулась оказия: едет дружок.Извините, коль ставлю не там запятые, —На письмо мне отпущен коротенький срок.Я живу хорошо, в тишине и покое.Объясняя отъезд свой, вам прямо скажу,Что недавно я принял решенье такое —Из проходчиков в летчики перехожу.Это сделать решил я и в память о Маше,И еще потому, что понять мы должны:Предел наступает беспечности нашей,Мы — накануне великой войны.Извините, что лекцию я вам читаю,Только нам не удастся прожить без забот:Итальянцы в Мадриде, японцы в Китае —Так, глядишь, и до нашей границы дойдет.Я смотреть научился немножечко шире.Был в огне. (Перечеркнуто.) Жил в тишине.В том, что наше метро — наилучшее в мире,Посчастливилось удостовериться мне.Как хотел бы я с вами пройти по столицеИ спуститься под землю в Охотном ряду!..Да! Я чуть не забыл рассказать вам о Фрице,Так нежданно уехавшем в прошлом году.Он в Испании! Знаю, вы будете рады,Что с фашизмом отважно сражается он,Что в рядах Интернациональной бригадыИмя Тельмана носит его батальон.Им труднее, чем нам: их отчизна в позоре,Слово „немец“ звучит как проклятье порой.Помня Фрица, мы можем понять его горе,Ведь товарища этого знал Метрострой!Вот какие дела, дорогие ребята!Чтоб увидеть начало грядущего дня,Невозможно пока обойтись без солдата,Так пускай эта доля падет на меня».Три раза прочли и опять начинаем,И Леля как будто бы преобразилась.В глазах ее вспыхнула радость двойнаяИ крупной слезой по щеке покатилась.Подняв своего малыша из коляски,Она закружилась по комнате вихрем.А он, испугавшись стремительной ласки,Заплакал. Потом они оба притихли.Шептала она: «В нашем доме не плачут.Дай, Славик, губами сотру твою слезку.Героем ты вырастешь, милый мой мальчик,Имея такого чудесного тезку!»
Глава семнадцатая
КОМСОМОЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ
Комсомольское собранье,Триста душ — одна семья.Это не воспоминанье,А судьба и жизнь моя.Сходятся в дощатом клубе,Соблюдая свой устав.Прямо из подземной глуби,Только что спецовки сняв.Молодые исполиныЩурятся на яркий свет.Юрской и девонской глиныПод глазами виден след.Сели, руки на колени,Словно гири, положив,И сейчас возникнет пенье —Незатейливый мотив.Устаревшая немножко,Песня вспомнит о былом:«Здравствуй, милая картошка,Низко бьем тебе челом».Но сегодня песни нету,Лишь тревожный шепоток.Кто уставился в газету,Кто — в фанерный потолок,Кто, доставши папиросы,Ускользает в коридор.Персональные вопросы,Невеселый разговор.Коля клуб обводит взглядомГрустным, а вернее — злым:Почему-то место рядомОказалось вдруг пустым.Неужели нас обманетВера в наш чудесный мир?Зал и лица, как в тумане,Различает бригадир.Видит он друзей-погодков,Оробевший коллектив.Не пришел сюда Оглотков,Эту кашу заварив…Тихо, ровно и бесстрастноКоля вымолвил: «Друзья!Это дело мне неясно:Чем и в чем виновен я?»Затихают разговоры,Наступает тишина.Комсомолка из конторыПросит слова. Кто она?Машинистка у начальстваПеред входом в кабинет.Приходилось слышать частоОт нее сухое «нет».А сегодня — поглядите,До чего она мила.«Неужели он вредитель?Влюблена в него была!»Фу-ты, дрянь! А вслед за неюТолстый парень с мокрым ртом,Шепелявя и потея,Длинно говорит о том,Что Кайтанов с заграницейСвязан неизвестно как.«Он дружил с пропавшим Фрицем, —А быть может, это враг!И еще — давно, конечно,Но авария была.К ней мы подошли беспечно:Не разобраны дела…»У ребят на лицах теньюИ тревога и сомненье.Глупый, как телок комолый,Новичок-молокососИсключить из комсомолаПредложенье тут же внес.Клевета имеет свойство,Исходя от подлеца,Сеять в душах беспокойство,Делать черствыми сердца.Что-то стало с молодежью?Помрачнела молодежь.Что-то с дядею Сережей?На себя он не похож.Обтянулись, пожелтелиСкулы в точках синевы.Он заметным еле-елеПоворотом головыХочет встретиться глазамиС бригадиром. Только тот,Как в кулак собравшись, замер,Нападений новых ждетИ насупился сурово…Вдруг раздался у дверейЗвонкий голос: «Дайте слово,Дайте слово мне скорей!»Появилась Леля. СмелоРастолкав ребят плечом,Все собранье оглядела,Стол, накрытый кумачом,И без передышки, с ходу,Взбудоражив весь народ,Как, бывало, с вышки в воду —Бросилась в сердцеворот:«Товарищи, я говорить не умею.Но всем вам известно:Кайтанов — мой муж.Считаю обязанностью своею,Как друг и жена, комсомолка к тому ж,Сказать, что я тронуть его не позволю.Мы, новые люди, сердцами чисты.Мне стыдно за вас и обидно за Колю,За это поветрие клеветы!Тут шел разговор относительно Фрица.Не смейте о людях судить наугад.Товарищем этим мы можем гордиться,Солдатом Интернациональных бригад.Читайте письмо. Я вчера получила,Уфимцев прислал его издалека.Сама вам прочту — наизусть заучила.Увериться можете: Славки рука.Парторг здесь присутствует, дядя Сережа,Всех нас как облупленных с первого дняОн знает. А если не верит нам тоже,Тогда заодно исключайте меня!»Задрожав, как будто в стужу,Слыша тихий, смутный гул,Леля села рядом с мужем,Благо был свободен стул.Он шепнул ей, нежность пряча:«Лелька, ты сошла с ума!»«Как же я могла иначе,Раз такая кутерьма!»Председатель оглашаетОт Уфимцева письмо,В зал оно перелетает,По рядам идет само.Комсомольское собранье,К правде ты всегда придешь!Я люблю твое молчанье,Обожаю твой галдеж,Понимаю с полусловаРезолюции твои,Верю я в твою суровость,В чистоту твоей любви.Жизни радость, жизни горечьУзнавал я не из книг.Есть в теченье наших сборищТрудноуловимый миг:Вдруг людей сближает что-то,И бурлящий зал готовК совершенью поворота,К остужению умов.Встал парторг, задев рукоюТонко взвизгнувший графин.Кажется, не беспокоясь,Что останется один,Он сказал: «А мы, ребята,Зря Кайтанова виним.Все мы очень виноватыПеред корешем своим,Перед парнем норовистым,Что мне годен в сыновья.Мне не стыдно, коммунисту:Извиниться должен я.В человеке беззаветномСомневаться как я мог?Как я смел поверить сплетням?Это мне и всем урок!Про аварию в забоеТут сказал один болтун.Но ведь хлопцы как героиГрудью встретили плывун».Длится, тянется собранье.Сердце! Громко не стучи.«Перейдем к голосованью.Кто за то, чтоб исключить?»На мгновенье тихо стало.Кто поднимет руку «за»?Человек пятнадцать. Мало!«Против» кто?ЗабушевалаНаша светлая гроза.Николай разжал усталоПокрасневшие глаза,И увидел в дымке счастьяЛица, лица без конца,И услышал, как стучатсяРядом чистые сердца.Строгие родные люди,Как найти для вас слова?В нашем мире правда будетОбязательно права!А жестокий ход собранья?Но штурмующих солдатИногда на фронте ранитСвой, не вражеский снаряд.Нет, Кайтанов не в обиде,Но остался шрам тоски.Так и на бетоне виденВесь в прожилках след доски.
Глава восемнадцатая
ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК
И снова Кайтанов на шахте. И сноваТяжелая глина идет на-гора.И вот основанье туннелей готово,И мраморов нежных приходит пора.Теперь не в девоне шахтерские лица,А в тонкой, чуть-чуть розоватой пыли.Все шире подземное царство столицы,Все ближе подходим мы к сердцу земли.Слыхали?
В начальстве у нас перемены:Оглотков на днях на учебу ушел.Вновь станет Кайтанов начальником смены,А Леля — участка… Держись, комсомол!Она академию кончила только.Диплом без отличья, но все же диплом.Теперь у нее в подчинении Колька,Как в первые дни, как в далеком былом.И это ему не но нраву. НесмелоВорчит он: «Семейственность очень вредна,Товарищи, я полагаю, не дело,Чтоб вместе работали муж и жена».Но это не главные наши волненья,Другое болит и тревожит сейчас.Таким уж сложилось мое поколенье,Что в сердце весь мир уместился у нас.Испанские сводки все строже и глуше.Везут пароходы безмолвных детей.Кольцовские очерки мучают душу.Пять месяцев нету от Славки вестей.…И мы не знаем, мы не знаем,Что он сегодня в сотый бойЛетит над разоренным краем,Над сьеррой серо-голубой!То цвет печали, цвет оливы,Одежда каменных долин.Вокруг снарядные разрывы.Пять «мессеров». А он — один.И завертелась, завертеласьВоздушной схватки кутерьма.Он позабыл, где страх, где смелость.Ведь бой с врагом есть жизнь сама,Жизнь, отданная беззаветноСознанью нашей правоты.А смерть приходит незаметно,Когда в нее не веришь ты.В разгаре боя поперхнулсяПоследней пулей пулемет.Бензина нет. Мотор без пульса,Соленой кровью полон рот.А стая «мессеров» кружится,Он видит солнце в облакахИ перекошенные лицаБерлинских демонов в очках.По крыльям «чайки» хлещет пламя,А твой аэродром далек.Как будто ватными рукамиСумел он сдвинуть козырекИ грузно вывалился боком,Пронизанный воздушным током.Не дергая скобы, он падал.А «мессершмитт» кружился рядомИ терпеливо ждал минуты,Когда, открыт со всех сторон,Под шелестящим парашютомМишенью верной станет он.И, сдерживаясь через силу.Он вспомнил: с ним уж это было.Когда? И с ним ли? Нет, не с ним,Давно, когда он был любим.За этот срок предельно малыйОн понял: «Бедный мой дружок,Ведь ты тогда меня спасала,Нарочно затянув прыжок,Как бы предчувствуя, предвидяПрозреньем сердца своегоПуть добровольцев, бой в Мадриде,Налет пяти на одного».В ста метрах от земли пилот нашРукой рванул кольцо наотмашь…Над ним склоняются крестьяне,Дырявый стелют парашют,Прикладывают травы к ране,Виски домашним спиртом трут.Скорей бы начало смеркаться!Они тревожатся о том,Что рядом лагерь марокканцевИ вражеский аэродром.Противник видел, как он падалИ приземлился на горе.Республиканца спрятать надоОт вражьих глаз в монастыре.Его везут на старом муле.То вверх, то вниз идет тропа.Он ощущает тяжесть пули —Боль то остра, то вновь тупа.Вот и конец дорожки узкой.И в монастырской тишине,Бинты срывая, бредит русскийВ горячем, зыбком полусне.Монахиня, в чепце крахмальном,С лицом, как у святых, овальным,С распятьем в сухонькой руке,Безмолвно слушает впервые,Как он благодарит МариюНа непонятном языке.И умиляется, не зная,Что это вовсе не святая,Вплетенная случайно в бред,А метростроевская Маша,Хорошая подружка наша,Разбившаяся в двадцать лет,Летевшая быстрее света,Спасая будущему жизнь,Метеоритом с той планеты,Которой имя — коммунизм.…Испанские сводки все глуше и строже,И стали для нас апельсины горьки.Статьи Эренбурга — морозом по коже.Семь месяцев Славка не шлет ни строки.От этих волнений, от вечной тревогиОдно утешенье — в страде трудовой.И линия новой подземной дорогиНа северо-запад прошла под Москвой.Недельку она принималась за чудо,Убранством своим вызывала восторгИ стала на службу московскому люду,Спешащему в Сокол иль к центру, в Мосторг.И едут теперь как ни в чем не бывалоИ смотрят на наши дворцы москвичи.И только приезжего, провинциала,Узнаешь здесь сразу: глаза горячи.Но кто этот парень, пытливый, дотошный,Спустившийся утром в подземку МосквыВ берете, в ботинках на толстой подошве?Он трогает пальцем на мраморе швы.Ну ехал бы смирно от «Аэропорта».Чего он ворочается, как медведь?К дверям пробиваясь, какого он чертаНа станции каждой выходит глазеть?И вдруг оглянулся. И вдруг улыбнулся,Пройдя «Маяковской» широкий перрон.«Ребята! Товарищи! Славка вернулся!Узнать нелегко, но, клянусь, это он!»
Глава девятнадцатая
ФРИЦ И ГУГО
В горах закат холодный пламенеет.Все кончено. Последний сдан редут.Они отходят через Пиренеи.Так тяжело, так медленно идут,Как будто камни родины магнитомПритягивают гвозди их подошв.Идут по скалам, наледью покрытым,И снег над ними переходит в дождь.Ты мачехой им станешь иль сестрою,Земля, где воевала Жанна д'Арк?Они цепочкою идут и строем,На рубеже встречает их жандарм.Урок свободы здесь они получат,Привольно будут жить в своем кругу,За проволокой ржавою колючей,На диком и пустынном берегу.Но кто это среди солдат и женщинТак скорбно завершает этот марш,Не по погоде — в выгоревшем френче,Ступая в грязь лохмотьями гамаш?Неровно и прерывисто дыханье,И краснота у выцветших ресниц…Да это метростроевский механик,Солдат Испании, товарищ Фриц.Живых товарищей он вспомнить хочетИ подытожить счет своих потерь…С ним был Уфимцев — летчик и проходчик,Родригес Карлос… Где же он теперь?Или на дне Бискайского заливаТот пароход, что вез его домой?А может, он, веселый и счастливый,Сейчас уже в Москве, в Москве самой?…Сосною пахнут свежие заборы,Цементной пылью дышит ветерок,И метростроевцы полны задора,Разучивают песню, как урок.«Но ведь и я учился в этой школе,Ушел оттуда в европейский мрак.Хозяйку молодую звали Лелей…Ну да, Эллен, Еленой, точно так.А мужа — Колей… Молодые люди,Они не знают настоящих бед.В Москве сейчас, наверно, вечер чуден,Пять красных звезд горят на целый свет…Таят секрет рубиновые грани:Под башнею кремлевской, как ни стань,Заметь — откуда ты на них ни глянешь,К тебе обращена любая грань».«Камрад, не спать!» Чудесное виденьеИсчезло. Под ногами скользкий лед.Ущелье прикрывает смутной теньюРеспубликанской армии исход.И вспомнил Фриц еще страну иную,Что тоже родиной ему была,Сегодня превращенную в пивную,Где он не ищет места у стола.Берлин — угрюмый, серый… Как там Гуго,Ужель врагу отдался целиком?В Москве он был ему пускай не другом,Но сотоварищем и земляком.Конечно, после русского простораПопав в скупой коричневый мирок,Людского униженья и позораОн выдержать, он вынести не мог,И, увлеченный этой общей болью,Он выбрал трудный и опасный путьСвободы, пролетарского подполья,Чтоб немцам честь и родину вернуть;Изгнанникам он путь откроет к дому,И вместе мы о Веддинге споем.Все было, к сожаленью, по-другому,Ошибся Фриц в товарище своем.Вернувшись из кайтановской бригады,Наш скучный Гуго строил автострады.Став у начальства на счету отличном,Решил он, что сбылись его мечты:Пора заняться и устройством личным —Построить домик, посадить цветы…Есть под Берлином двухэтажный Цоссен,Предместье. Там в почете бук и граб,По гравийным дорожкам ходит осень,И листья как следы гусиных лап.Жена, она немножко истеричка.Нужны ей свежий воздух и покой.Почти бесшумно ходит электричка,До центра города подать рукой.К семи он возвращался из Берлина,Калитка отворялась перед ним.Как славно вечерами у каминаМолчать, дыша покоем нажитым!Не надо радио! Путем воздушнымОно несет земли тревожный гул.Стал тихий Гуго жадным, равнодушным,В нем человек как будто бы уснул.Газету он смотрел лишь в воскресенье.И как-то раз, средь сонной тишины,Прочел заманчивое объявленье:В Финляндию бетонщики нужны.Сначала Грета слушать не хотела:«Ты не поедешь! Там такой мороз!..Однако это денежное дело!»И дальше разговор пошел всерьез.Он тронулся с контрактом на полгодаИ вскоре с перешейка написал,Что тут совсем не страшная погода,Хотя всегда туманны небеса.Он строил замечательные дотыСо лбами двухметровой толщины.Был как гранит бетон его работы,Стальные прутья насмерть сплетены.Шли крепости рядами, образуяНепроходимый каменный порог,И узкие прямые амбразуры —Глаза войны — смотрели на восток.Зачем они? Ему какое дело!Так нужно финнам. Не его печаль.Достаточно ли масса затвердела —За это он как мастер отвечал.И лишь однажды, в щелку капонираУвидев смутный северный рассвет,Он вспомнил молодого бригадираИ всех, с кем подружился он в Москве.Земля их там, за лесом, недалеко.А вдруг они увидели его?Как ученик, не знающий урока,Не в силах он ответить ничего.Воспоминанье вспыхнуло и сразуПогасло, не задев его души.А перед амбразурой узкоглазойСухой, как жесть, чертополох шуршит.
Глава двадцатая
ПОД ЛЕНИНГРАДОМ
Ребята! Товарищи! Снова мы вместе.В квартире Кайтановых шум и веселье.Споемте московских строителей песню,Как пели отцы — с подголоском, артелью.Попразднуй немножко, мое поколенье,Осталось для праздников времени мало.Уфимцев поет. У него на коленяхНаследник Кайтановых двухгодовалый.Он гладит пшеничные волосы тезкиМогучею лапищей против прически.«Я кем прихожусь ему? Дядькой, наверно?А если по-старому — крестным примерно.Сказали б, что парень, какого он роста —Привез бы ему кое-что из одежи.Ведь этот костюмчик — сплошное уродство.И эти ботинки — страшилища тоже.Насчет барахла, я скажу вам по чести,От стран заграничных мы очень отстали».«Нам, Славушка, адрес был твой неизвестен,А знали б его, о другом бы писали:Спросили бы про самолеты и танки,Спросили б еще, хороши ли испанки».Но Леля смекнула, что шутка не к месту,Что Славик никак не забудет невесту,И, чтобы уйти от безрадостной темы,Сказала: «Вот премию выдали Коле,Приемник трехламповый новой системы.Давайте послушаем радио, что ли!»В приемнике, будто бы шелест снаряда,Сигналы тревоги я отблеск зарницы:Нарушена мирная жизнь Ленинграда —Снаряд разорвался на финской границе.…На вокзале ЛенинградскомЖдут отправки поезда,«Здравствуй, Женька!»«Колька, здравствуй!»«Ты куда?»«А ты куда?»«Я туда, куда и ты».«Ты туда, куда и я».Собрались без суетыНеразлучные друзья.Свет на штык снежинки нижет.Комсомольский эскадронВ тесный тамбур вносит лыжи,Занимает свой вагон.Эти палки из бамбука —Замечательная штука,А заплечные мешкиУдивительно легки.Леля два часа на кухнеКоле жарила гуся.У нее глаза опухли,Извелась, бедняжка, вся.«Знаешь, — говорит мне Коля, —Я по дому дал приказ:Лельке просто не позволилПровожать на поезд нас.Полагаю, при отъездеНи к чему бойцу слеза,А у ней на мокром местеНенаглядные глаза».Добровольцы из Москвы,Полушубочки новы.Все в хрустящих, как капуста,Свежих кожаных ремнях.На перроне стало пусто,Стук колес, и путь в огнях…А когда огни погасли,Тень рванулась вслед, неся,Как снаряд в застывшем масле,Тяжеленного гуся.Тень одна стоит, рыдая,Весь в слезах несчастный гусь.Литеров не предъявляя,Увязалась с нами грусть…Мы расстались в Сестрорецке.Я в редакцию был взят.К западу, сквозь ветер резкий,Лыжный двинулся отряд.Край гранитный, край озерный,Предстоит немало мук,Но я верю — пустит корниВоткнутый в сугроб бамбук.Мог бы я вести рассказО редакции армейской,Что стоит у перелеска,Возле Райволы как раз.Полчаса езды до боя.Грузовик, когда рассвет,Лирика берет с собоюВместе с пачками газет.Но, друзья, в романе этомРечь идет не обо мне.Всем известно, что поэтамПобывать пришлось в огне.Пусть о том другие пишут.Ты служи, мое перо,Жизни выросших мальчишек,Что построили метро.Ночь… В разрывах и ракетахФронтовые небеса.Мне приказано в газетуО разведке написать.Словно балахонов клочья —Облака.И ветер лют.В тыл врага сегодня ночьюДесять лыжников пойдут.Им придется разобраться,Что за крепость залеглаПеред войском ленинградским,Как бетонная скала.Эта сложная задачаДобровольцам по плечу.Старшим кто у них назначен?С ним я встретиться хочу.Я приполз на край передний,Но, к несчастью, опоздал.Только что боец последнийДал фонариком сигнал:Мол, порядок, до свиданья,Ряд траншей прошли уже.Мне осталось ожиданье:Хочешь — грейся в блиндаже.Хочешь — наблюдай отсюда,Спрятавшись за валуны.Мир — серебряное чудоВ свете северной луны.Кто в разведке этой старший?Кто ползет через снега,Силой меряется, вставшиПеред крепостью врага?Никаких известий нету.Вьюга зализала след.Время близится к рассвету,Меркнет мертвый свет ракет.Край передний виден плохо.Различить во мгле могуЛишь кусты чертополохаЧерной жестью на снегу.Только у луны в орбите,В смутном небе январяМерно ходит истребитель,На себя огонь беря.С финской линии зениткиК «чайке», словно для игры,Тянут золотые нитки,Мечут красные шары.Что за «чайка»? Что за летчикВ небе ходит без конца?Вьется, вьется, словно хочетНа земле прикрыть птенца?Вот и утренние пулиСерый воздух рвут, как шелк.Все разведчики вернулись,Только старший не пришел.
Глава двадцать первая
ВОЗВРАЩЕНИЕ АКИШИНА
Кто ездил хоть раз в транссибирском экспрессе,Огромность страны ощущает особо,И мир для него уже вовсе не тесен —Он как бы коснулся вселенной для пробы.Тайга Забайкалья, сибирские степиИ Волга — широкая, словно сказанье.Но самый священный почувствуешь трепет,Когда ты восторженными глазамиУвидишь мелькание дачных поселков,Сосновые просеки Зеленоградской.Уже опускается верхняя полка.А вот и Лосинка. Москва моя, здравствуй!Леса Подмосковья летели навстречуТо белым, то черным, как перья сороки.Приклеился носом к окну человечек,Построивший крепость на Дальнем Востоке.В тюленьей тужурке, в пимах и калошах,В цигейковой шапке (до пояса уши), —То был мой товарищ, напарник Алеша,Стоял он и сердце дорожное слушалИ мысленно транспорт ругал и погоду:Поспеть не пришлось ему к Новому году.Взвалив на плечо чемодан свой фанерный,Он вышел на «Киевской». «Странное дело,Я линией новой ошибся, наверно,Попал не туда», — он подумал несмело.Мой друг не ошибся районом. ОднакоНе мог он найти на Можайке барака:Дома, возведенные до небосвода,Шеренгой — то красный, то желтый, то серый.И только с химического заводаОпять дуновение с привкусом серы.Но это ведь, может быть, горечь иная…Не знаю, не знаю.Повез его к центру троллейбус усатый.В знакомом дворе незнакомые детиСказали, что шахта была здесь когда-то,Давненько снялись метростроевцы эти.В своем невеселом московском маршрутеНе мог он найти ни следа, ни ответаИ вспомнил о Горьковском литинституте, —Уж там-то, наверно, разыщут поэта.В двухсветном, подпертом колоннами залеСтуденты — совсем молодые ребята —Алеше о друге его рассказали:Да, верно, он здесь обучался когда-то,А нынче на финском, в газете армейской,С Диковским, Сурковым и Левиным вместе.Не став переспрашивать этих фамилий,Акишин ушел. Мы его не спросили,Зачем он не едет к Кайтановым сразу, —Ведь там учредили мы главную базу.Но вот он шагает по лестнице робко,Обратно бы бросился напропалую!Но поздно — нажата звонковая кнопка,И Леля приезжего в щеку целует.Он снял свою куртку и жаркую шапку.И тут появился лопочущий Славик:«Ты с фронта? Ты видел там нашего папку?Зачем ты его на морозе оставил?»Акишин с пылающими ушамиСтоял, отвечая неловко и хмуро:«Я, мальчик, не с фронта. Я к папе и мамеВсего на минутку заехал с Амура».Но Леля Алешу за стол усадила.«Поешь, и — купаться!» — «Не надо, спасибо…»«Все в комнате точно такое, как было,Чего я дышу, словно донная рыба?»«Ты знаешь, стал Слава Уфимцев героем!»«Он тоже на фронте?» — «Да, все улетели!А мы ничего. Третью очередь строим,До автозавода проводим туннели.Вот плохо одно лишь, что Коля не пишет.Письмо для него — это сущая мука.Ужасный характер у наших мальчишек:Не знают они, как тревожна разлука».Акишин следил за Тепловой украдкойС мучительной болью, и горькой и сладкой.За годы мечта его стала другою,Однако осталось в ней все дорогое.Он чувствовал: сердце вот-вот оборвется…И, голос свой собственный не узнавая,Сказал, что поедет на фронт добровольцем,Поскольку пора подошла боевая.«Я утром к начальнику военкоматаПойду, как ходили все наши ребята».Заметив у Лели в глазах недоверье, —Подумала, видно, возьмут ли такого, —Решил он: «Добьюсь непременно теперь я,Чего бы ни стоило. Честное слово!»Он врал, что поедет к какому-то дяде,Но Леля опять затвердила о ванне,О том, что мы все как родные в бригаде,О том, что постелет ему на диване.Он сдался, притих, разморенный портвейном,Уставший от поисков после дороги.Слабей становился он с каждым мгновеньем,Гудело в висках, и не слушались ноги.Акишин проснулся лишь в полдень, посколькуОн жил еще дальневосточным режимом.Квартира пуста. Он подумал: не Колька,А он, Алексей, мог бы стать здесь любимым.Тут Славик вернулся — он был у соседей, —И стыд примешался к Алешиным мыслям.«Давай поохотимся на медведя!»Минута — и в комнате дым коромыслом.Он стулья использовал как пулеметы,Стрелявшие карандашами цветными.Усталая Леля, вернувшись с работы,Часа полтора убирала за ними.А дядя веселый — какая досада! —Ушел и унес чемодан свой фанерный.А мама сказала: «Не хочет — не надо.Чем здесь ему плохо? Уж очень он нервный».Назавтра ей вниз по стволу передали:«Теплову зовут к телефону в контору».«Акишин звонит ей?» — «Да, вы угадали».«Скажите, нет времени для разговору».Но кличут диспетчеры снова и снова:«Вас ждут, поднимитесь, товарищ Теплова».И голос Алеши со стрункой печалиДоносится, словно с далекой планеты:«Ты, Леля? Представь, что на флот меня взяли!Я, видно, окреп! Да откликнись же! Где ты?Направленный в школу военно-морскую,Я всю медицину прошел на „отлично“.Позволь, если очень я там затоскую,Тебе написать. Но секретно и лично».
Глава двадцать вторая
ВСТУПЛЕНИЕ В ПАРТИЮ
На карте штабной не заполнены клетки,О вражеской крепости сведений нет.В своем блиндаже результатов разведкиВсю ночь ожидает Военный совет.Ввалились бойцы. На подшлемниках — иней,Изорваны в клочья халаты на них.«Где старший?»«Добравшись до вражеских линий,Гранаты и диски он взял у двоихИ всем приказал: „Отправляйтесь обратно!Здесь ночью нельзя разобрать ни черта.Я на день залягу в сугробе. Понятно?Ну, вроде покойника или куста“».Как медленно, как бесконечно тянулсяТот первый, непраздничный день января!«Вернулся разведчик?»«Еще не вернулся,С НП не звонили, точней говоря».Приказано северней пушкам ударить,И послан опять истребитель в полет.«Ну что там?»«Ну как там?»«Вернулся тот парень?»«С НП передали: пока не идет».Но вот наблюдателя голос далекийЗвучит в телефоне, и тесно словам:«Приполз. Обморожены руки и щеки,Но требует, чтобы отправили к вам».Его притащили на связанных лыжах,А сам он протиснулся в дверь блиндажа.Халат его в пятнах, багровых и рыжих.Поди разберись, это кровь или ржа.И я узнаю своего бригадира,А он, вероятно, не видит меня.Уставился взглядом в глаза командира,Спокойный и страшный стоит у огня.«Скорее врача!»«Все в порядке, не надо!Докладывать можно?»«Я слушаю вас».«Железобетонная эта преградаПо гребню холмов пролегает как раз.Я все там облазил. Район необычный.Вот карта. Я каждый обследовал дот.Построена крепость, признаться, отлично,Бетон исключительный, марки „пятьсот“».И вдруг перед ним затуманились лица,И, сдвинутый воздуха теплой волной,Он медленно-медленно начал валитьсяНа стол, на скамейку, на пол земляной.Читатель! Я знаю, ты мной недоволен:О юности звонкой обещан роман,А что за герои? Тот ранен, тот болен,Тот гибнет, взлетая навстречу громам.Но я ничего переделать не властен,От правды не вправе, не в силах свернуть.Нам выпало самое трудное счастье —Идти впереди и прокладывать путь.Я ночью привез о Кайтанове очерк.Редактор сказал: «Ничего матерьял.Над крепостью вражьей все время летал,Огонь на себя принимая… Не медли —Езжай, разыщи его и опиши.Поменьше про всякие „мертвые петли“,Побольше про дружбу и твердость души».Я снова пускаюсь в маршрут бесприютныйДорогой рокадной, машиной попутной.Ищу по озерам пристанище «чаек».У летчиков корреспонденту дадутГромадную кружку горячего чаяИ что-нибудь погорячее найдут.Но вот разговор — это трудное дело:Не вытянешь слова из этих ребят.Направят к инструктору политотделаДа буркнут про карту: такой-то квадрат.А подвига нет. Выполнение задачи —И только. Да как их еще я найду?Но вот показались безмолвные дачиИ строй самолетов под кручей на льду.Дежурный сказал: «Нелегко добудиться:Семь вылетов за день. Устал лейтенант».Шинель отвернул я. Да это ж Уфимцев?!Хоть бачки такие, что трудно узнать.Поближе фонарик. Товарищ мой, ты ли?И снова ты выполнил дружбы закон.Не дрогнут ресницы его золотые,Быть может, впервые увидел он сон.Мое поведение здесь непонятно:«Не смейте будить его. Дремлет — и пусть.Пока. Я в редакцию еду обратно.Я знаю, как песню, его наизусть.А подвиг сегодняшний видел воочью».И снова карельскою вьюжною ночьюПускаюсь я в снежный маршрут безотрадныйМашиной попутной, дорогой рокадной.Безумствует стужа. А молодость рада!Какое тепло я в метели нашел!Ты вместе по-прежнему, наша бригада,Мое поколение, мой комсомол!На лицах от знамени отблеск багровый.С отцами сумели мы стать наравнеНа этой короткой, на этой суровой,Тяжелой для нас и для финнов войне.Жестокие мучили нас неудачи,Но если б не битва на выборгском льду,Могла бы судьба Ленинграда иначеРешиться потом, в сорок первом году.Ты помнишь прорыв? Исступленье пехоты,Впервые бегущей за гребнем огня,И танк, наползающий прямо на доты,Хоть пушка мертва и пылает броня?Прорвали! Прорвали! Как черная пена,Кипит опаленный разрывами снег.Саперы взрывают форты Хотинена,А Гуго считал, что их строил навек.По полю разбросаны камни и трупы,Фонтаном взлетают бетона куски.Рассеялся дым. Отопления трубы —Как мертвые красные пауки.Торчком арматура. На глыбе бетонной,От края переднего невдалеке,Кайтанов сидит и рукой опаленнойОтрывисто пишет на сером листке.Но это не Леле письмо. (К сожаленью,Товарищ мой писем писать не любил.)Я через плечо прочитал: «ЗаявленьеГотов, не жалея ни жизни, ни сил,Служить своей родине. Если достоин,Отныне считать коммунистом прошу.Я, как комсомолец, строитель и воин,Билет нашей партии в сердце ношу».Тряхнул я старинного друга за плечи.И он обернулся. Мы рядом опять.«Ты здесь? Вот и славно. Я ждал этой встречи.За очерк шикарный хотел отругать:В нем Слава и я на себя не похожи…Ну ладно, забудем. Бери карандаш,Скорее пиши заявление тоже,Пусть будет у нас одинаковый стаж».Сказал и задумался. У бригадира,В зрачках затаившего сталь и тепло,Все в жизни естественно так выходило,Как будто иначе и быть не могло.Мы там, где трудней! Вот наш лозунг и выбор.Короткий привал — этот взятый редут.Над нами летят самолеты на Выборг,Вперед под огнем коммунисты идут.