Дневник
Шрифт:
А о Левушке – ни слова. «Не надо говорить, все по-старому…» – на углу Надеждинской, после водки, после ужина.
Бедный Левушка! Плохая у него мать! Да и матери не знал никогда, бродяга! Сначала у бабушки, потом у теток (от любимой к нелюбимым!). Потом – у матери, в передней ее любовника [1075] … Господи, он даже не поел досыта…
1953 [год]
3 августа 1953
Ахматова впервые читала «Хождение по мукам» летом 1953-го, в санатории. Беседы по этому поводу с Городецким, которого не видела многие годы. Не любит его [1076] .
1075
Имеется в виду Н.Н. Пунин, в 1926–1938 гг. гражданский муж Ахматовой.
1076
Ахматова была хорошо знакома с Городецким в 1910-е гг. по Цеху поэтов. С.М. Городецкий выбрал для себя путь официального советского поэта. В Ташкенте Ахматова говорила
Елиз[авета] Киевна Расторгуева = Елизавета Юрьевна Караваева (жена Мити К[узьмина-Караваева]), урожденная Пиленко. Мать ее Нарышкина. Лиза носила ладанку (или медальон) с волосами Петра Первого.
От кого-то (?) понесла ребенка, родила его за границей. Девочка жила и училась во Франции. Потом была секретарем А. Жида, приезжала с ним к нам, у нас и умерла 22 лет от роду.
Лиза в эмиграции стала монахиней, была настоятельницей женского православного монастыря в Париже, потом перешла в католичество. Во время немецкой оккупации посещала заключенных французских патриотов, приговоренных к смертной казни. Одной француженке (juive [1077] ) отдала в камере свой num'ero matricule [1078] . Та вышла на свободу. Лиза была повешена. L’Eglise veut la faire canoniser, `a ce qu’il para^it [1079] .
1077
еврейка (фр.).
1078
номер (фр.).
1079
Кажется, церковь хочет ее канонизировать (фр.). Излагаемые сведения о Е.Ю. Кузьминой-Караваевой содержат ряд неточностей.
Она была замужем за Д.В. Кузьминым-Караваевым, двоюродным племянником Н.С. Гумилева. Мать Елизаветы Юрьевны – Софья Борисовна, урожденная не Нарышкина, а Делоне.
Племянница Петра I Прасковья Ивановна, с его согласия, состояла в морганатическом браке с И.И. Дмитриевым-Мамоновым, а бабка Елизаветы Юрьевны по материнской линии – урожденная Дмитриева-Мамонова.
Внебрачная дочь Елизаветы Юрьевны Гаяна родилась в Анапе в 1913 г. В 1935 г. под впечатлением от рассказов А. Толстого о Советской России (он приезжал в Париж на Конгресс Международной ассоциации писателей в защиту культуры) Гаяна вернулась вместе с ним на родину. Одно время жила в семье А.Н. Толстого. Работала переводчицей у посетившего Москву А. Жида.
Елизавета Юрьевна в 1932 г. приняла монашеский постриг под именем матери Марии, но оставалась монахиней в миру. Во время войны участвовала в Сопротивлении (укрывала участников антифашистского движения, спасала евреев).
Погибла в 1943 г. в концлагере Равенсбрюк. Поменялась номерами с молодой еврейской девушкой, обреченной на смерть в Равенсбрюке, другая монахиня – Элизабет Реве (см.: Агеева Л. Петербург меня победил: Документальное повествование о жизни Е.Ю. Кузьминой-Караваевой. СПб., 2003).
Какой кощунственный пасквиль у Толстого!
Блок – еще больший пасквиль. Свое беспутство и связь с адвокатской женой (Н. В. Волкенштейн [1080] ) Толстой подсовывает Блоку. Отношение Блока к женщинам: Дельмас и Валентина Щеголева хранили о нем самые высокие и нежные воспоминания.
(«Женщины вокруг него вились, как лианы»;
«Женщины стояли к нему в очереди и уже на лестнице снимали штаны» [1081] .)
«Что он сделал из величайшего поэта ХХ века?»
1080
До вступления в брак с А.Н. Толстым Н.В. Крандиевская была женой петербургского адвоката Ф.А. Волькенштейна.
1081
Ср. у А. Толстого: «Смутил меня… И вся я другая теперь. Точно нанюхалась… Войди он сейчас ко мне в комнату, – и не пошевелюсь… делай, что хочешь» (Толстой А.Н. Хождение по мукам. М., 1943. С. 21).
Толстой от Москвы, а не от СПб., которого и не знал. Сидя в Париже, в 1919-м, писал о СПб., не чувствуя, не зная, путая, не имея даже карты города.
Так писал о Блоке:
– …а Блок в это время умирал от голода, таскал в свою даль гнилую картошку с Моховой. У него была распухшая аорта, это было смертельно для него.
– Блока кто-то мог знать в какие-то 19… годы, пока он еще был раскрыт и открыт. Г. Иванов, Городецкий. А потом он закрылся, запер сам себя на замок. Его больше никто не знал.
– Даша и Катя: ложные, выдуманные «тургеневские девушки», которых и при Тургеневе никогда не было.
– Изменила мужу, потому что у нее висела футуристическая Венера!
Я: – Футуризм асексуален – согласна [1082] .
1958 год
21 марта
Мы все давным-давно расстреляны, Нас всех давным-давно уж нет, Но по уставу всем нам велено Подписчиками быть газет. Нам велено читать и кланяться И кувыркаться и плясать, И мы, как клоун и эстрадница, Все научились выполнять. Мы научились вереницею Идти туда, идти сюда И над постылыми гробницами Рыдать от страха и стыда.1082
Дальше
записей в рукописи нет. Островская включает в машинописную копию дневника свои стихи: «Мы все давным-давно расстреляны…» (черновой автограф: ОР РНБ. Ф. 1448. Ед. хр. 26. Л. 1), «Палач пришел…» (автограф в архиве Островской не обнаружен), «А я уже давно не знаю…» (черновой автограф: Ф. 1448. Ед. хр. 30. Л. 1), «Когда я уйду, заприте двери…» (черновой автограф: Там же. Ф. 1448. Ед. хр. 31. Л. 1).1963 год
Ночь на 21 июня 1963
Палач пришел. Палач вошел… А комната пуста. Он – здесь и там, Он – по углам, В окне горит звезда. Он – за ковры, Он – под ковры, А комната пуста.1967 год
30 июля 1967
А я уже давно не знаю – Кому мне верить, кому нет, Ловлю лучи последних лет У крайнего земного края. И мил мне ласточек полет И белых облаков кипенье, Но радостям все меньше счет, И начал таять тонкий лед Над черною рекой забвенья.1968 год
12 марта 1968
Когда я уйду, заприте дверь на ключ и на задвижку и не прислушивайтесь к шагам на лестнице.
Я больше не вернусь.
Когда я уйду, войдите в мою комнату, оглядитесь вокруг, соберите мои карандаши и бумаги, надушите руки моими духами и положите в печку мои старые ночные туфли.
Я больше не вернусь.
Когда я уйду, сядьте за мой стол, налейте чай в привычные чашки, возьмите печенье, пожалуйста, возьмите конфеты, пожалуйста, и взгляните в зеркало, в котором моего отражения нет.
Я больше не вернусь.
Когда я уйду, послушайте молча, как бьют мои большие часы, как они пробьют этот час и тот, и вот этот, последний. А потом остановите маятник и послушайте тишину.
Я больше не вернусь.
Когда я уйду, широко откройте окно и впустите ночь и ветер. И благодарно посмотрите на звезды, которые я так любила, которые я видела всегда – даже когда их не было.
Прощайте, прощайте, говорю я вам, прощайте!
Я больше не вернусь.
Приложение
Вторник 25 января 1911 года [1084]
Наружность лиц, которых я знаю.
Ну начинаю свой дневник и прошу внимать на каждое слово.
Папа мой очень стройный и красивый мужчина. Лицо довольно красивое и выразительное, правильный нос, глаза карие и [1085] . Мама же среднего роста довольно полная и красивая «madame» с красивыми глазами и красивым носиком. Не ревнивая женщина, но надо же побранить мужа тогда, когда надо ну! Брат на Папу и Маму не похож: волосы как щетина, глаза маленькие и очень хитрые, во рту постоянно длинный язык, что минутки за зубами полежать не может и т. д.
1083
Запись за 1911 г. – в тонкой тетрадке (ОР РНБ. Ф. 1448. Ед. хр. 1. Л. 1–2).
1084
Через два месяца Соне Островской исполнится 9 лет.
1085
Следующее слово стерто.
Моя тетя очень комична, у нее после своей молодости остались две красоты, которых она еще не потеряла, но придет время, она и это потеряет. Ну что ж у нее осталось: это зубы и глаза.
Нос довольно много вздернутый – и кончается пятачком, как у одного животного. Ну у кого? Как вам сказать…
Ну теперь довольно, а то я соскучилась все время сидеть и писать! Желаю вам хорошего отдыха.
Писательница Соня.
1915
27 августа, четверг [1086]
1086
Записи с 27 августа по 30 декабря – в рукописной тетради (Ф. 1448. Ед. хр. 4. Л. 3–12).
Дневник – вещь чрезвычайно сложная; с ним надо обращаться нежно и хорошо, а чуть что не так – дневник исчезает и появляется грубая, обнаженная, резкая исповедь. Многие не только говорят, что дневник – это вторая душа человека, знающая сокровенные мысли и тайны, но и делают это. Но я до этого, вероятно, никогда не буду в состоянии дойти. Как! Чтобы самые глубокие тайны и скрытые мысли и желания могли появиться на бумаге с придаточными предложениями и запятыми перед «а», «как», «что» и пр. Никогда! Мало ли что может случиться – и пожалуйста, все открыто. Разоблачение явилось бесстыдным образом, словно ничего и не было! Нет. Так я не могу! Конечно, можно бы писать дневник каким-нибудь условным шифром, но я боюсь, да и времени нет и легко перепутать можно. Дневник я начинала Бог знает сколько раз, аккуратно записывала ежедневно, что за погода, кто был и каков обед, но потом казалось все таким глупым, донельзя мелочным, что с отвращением выбрасывала исписанные листы. Жаль, не было абсолютно ничего… умного. Воображаю, как я буду вести этот дневник?! Само собой, что ежедневно писать не буду. Скоро надоест. А так… изредка.