Чтение онлайн

– Слыхали, - ответил старик.
– С утра как начало ухать!

– И думаешь, артиллерия?

– Артиллерия, - уверенно сказал старик.

– Значит, близко.

– Мальчишка мой приехал, - заговорила вдруг востроносая старушонка. Говорит, по шоссе так и прут. И пушки, и танки, и чего только нет! Офицеры дамочек в машины подсаживают и пожалуйста - прямо на Берлин.

Рыжебородый по-бабьи приложил руку к щеке и застонал, как от зубной боли.

– Ой-ой-ой, - стонал он, - и что же это выйдет? Кому верить, кого слушать? Не донесёшь - плохо, а донесёшь - может, ещё хуже.
–

Он вдруг вскочил и быстро направился к выходу.

Пока он добежал до двери, оказалось, что перед дверью, заслоняя выход, уже сидит маленький старичок.

– Подожди, Афонькин, - сказал ласково старичок.
– Может, ночью Красная Армия придёт, ты и вернуться не успеешь.

– Ой-ой-ой, - опять заскулил Афонькин, - братцы мои! Если б вы люди были, мы бы договориться могли. Я бы сейчас донёс, нам бы ничего и не было. А когда Красная Армия пришла бы, вы бы меня покрыли, и мне ничего бы не было. А, братцы мои? Как вы, а?..
– Он заискивающе посмотрел на мужиков, сидящих вокруг, и безнадёжно махнул рукой: - Донесёте, дьяволы!
– плачущим голосом сказал он.

Мужики ухмыльнулись и отвели глаза в сторону.

– Да уж как сказать, - пожал плечами лысый старик, - если к слову придётся...

– Хорошо, - решительно сказал рыжебородый, - держите меня, не пускайте меня. Через три дня я должен списки в село доставить. Не доставлю - сразу за мной приедут. Вот тут мы и посмотрим, чья взяла.

– Да ведь как сказать, - опять ухмыльнулся лысый, - за три дня ты и в речке утонуть можешь и просто своей смертью помереть.

– А-а, - закричал рыжебородый, - убить хотите? Угрожаете?
– Он весь дрожал, и бородка его тряслась.
– Придут из комендатуры - покажут вам!

Тогда вдруг встал молчавший всё время огромный старик с большой седой бородой. Молча подошёл он к окну и ударом руки распахнул его. Все смотрели на него и ждали, что он скажет. А он только поднял палец.

И в тишине стал отчётливо слышен далёкий гул артиллерийской пальбы. Старик посмотрел на рыжебородого и сказал:

– Слышишь, Афонькин?

Потом так же молча пошёл и сел на своё место в углу.

И снова раздались стоны и всхлипывания рыжебородого:

– Ой-ой-ой, что же делать? Донесёшь - плохо и не донесёшь - плохо. Как быть человеку, как быть?

Закрыв лицо руками, он в отчаянии раскачивался взад и вперёд.

– Тьфу, - сказал Василий Георгиевич, - пакость какая, честное слово! Выведите его, братцы, - тут больная лежит. Ей свежий воздух нужен.

Глава восемнадцатая

Фельдшер побеждает болезнь

День шёл за днём, а Лене не становилось лучше. То она металась на постели, кричала, звала Колю, отца, дедушку, жаловалась, что не может больше идти, то она успокаивалась, замолкала и лежала такая слабая и беспомощная, что даже Александра Петровна, видевшая на своём веку много тяжёлых больных, и та испуганно прислушивалась к её дыханию.

Василий Георгиевич часами просиживал у её постели. Он снова и снова щупал её пульс, пробовал рукой горячий лоб, хмурился, шевелил усами и чуть слышно, про себя, чертыхался.

Колю и Владика не пускали к Лене. Коля подолгу ходил вокруг дома, дежурил под дверью, стараясь расслышать каждый вздох Лены и каждое слово фельдшера.

Когда его прогоняли, он пытался заглянуть в окно или, мрачный как туча, сидел на крылечке. Владику ни разу не удалось уговорить его сходить на озеро выкупаться или просто погулять по лесу.

– Не хочется, - отвечал Коля и отворачивался; даже на Владика ему не хотелось смотреть.

Владик привлекал на помощь фокстерьера и ворона. Ворон кричал: "Воронок, Воронуша!" - больше он ничего не умел говорить, фокстерьер служил, весело вскидывал кверху ухо и по команде тявкал. Коля сидел мрачный или улыбался такой невесёлой улыбкой, что даже фокстерьер смущался и отходил в сторону, понимая, что выступление его не имело успеха.

Иногда в самом разгаре упражнений фокстерьера и ворона Коля вдруг спрашивал:

– А твой отец лечил воспаление лёгких?

– Тысячу раз, - уверял Владик, - даже больше.

– А бывает, что... ну, что не удаётся вылечить?

– У отца не бывает. То есть бывает, конечно, но очень редко.

Коля отворачивался, но даже по спине видно было, какое у него скверное настроение.

– Да ты не волнуйся, - успокаивал его Владик.
– Хочешь, спроси у ворона! Раньше воронов предсказателями считали.

Коля смотрел на ворона с сомнением, но всё-таки спрашивал:

– Ворон, ворон, скажи мне, выздоровеет Лена?

Ворон хитро косил глазами и говорил своё постоянное: "Воронок, Воронуша!"

– Это значит - выздоровеет!
– говорил радостно Владик.

Но Коля с досадой отворачивался:

– Ничего это не значит. Дурак твой ворон. Болтает одно и то же.

Однажды ночью Александра Петровна постучала к фельдшеру в окно. Коля, который теперь не мог крепко спать, а только дремал, сразу вскочил. Фельдшер, натягивая сапоги, сердито посмотрел на него и сказал:

– Сейчас же спать!

Коля знал, что спорить с фельдшером бесполезно. Он тяжело вздохнул, лёг и только смотрел умоляющим, жалобным взглядом. Василий Георгиевич быстро оделся и вышел. Как только за ним закрылась дверь, Коля вскочил и стал одеваться.

– Куда ты?
– сонно спросил Владик.

Владик любил поспать и спал всегда очень крепко.

– Спи, - ответил Коля.
– Ничего, я сейчас.

Войти в дом к Александре Петровне Коля не решился - он знал, что фельдшер всё равно его выгонит. Из-за двери не доносилось ни одного звука, окна были занавешены. Коля уселся на крылечке, изнывая от тоски и страха. Он вспоминал выражение лица Василия Георгиевича, сопоставлял десятки мелких наблюдений, фразы, сказанные Александрой Петровной, и приходил к твёрдому выводу, что положение отчаянное и что Лена умирает, если уже не умерла.

Луна сияла над деревней, длинные тени тянулись от домов, от деревьев, от колодезных журавлей. Мир в лунном свете был спокоен и величав, а на крылечке сидела, скорчившись, маленькая фигурка, дрожала, всхлипывала и трепетала от ужаса.

Владик тихо подошёл и молча сел рядом с Колей. Как он ни любил спать, но сегодня и он проснулся. Мальчики долго сидели молча. Потом Коля повернулся к Владику.

– Владик, это очень тяжёлый случай?

– Ерунда! У папы бывают случаи в сто раз тяжелей, даже в тысячу раз.