Девочка ищет отца
Шрифт:
– Можете вылезать, граждане! Попался, который кусался.
Всё это произошло так быстро, что Лена не сразу пришла в себя. Только когда Коля подбежал к ней, счастливый, сияющий, и, обхватив её за плечи, громко поцеловал, она всхлипнула и вытерла нос рукой.
– Коленька!
– сказала она и ещё раз всхлипнула.
На дороге лежали трупы тех самых равнодушных солдат, которые так лениво слушали крики и плач угоняемых. И великолепный, величественный офицер, шедший впереди, лежал лицом вниз, и вид у него был совсем не величественный. Освобождённые растерянно толпились на дороге, плакали, улыбались или удивлённо
– Живо, живо, за мной!
Потом пожилой человек с усами деловито крикнул:
– Автоматы забрали?
– Забрали, - ответили ему.
– В заслоне остаётся Сидоренко. Сидоренко, будешь ждать час. Понятно?
– Понятно, - ответил Сидоренко.
И все - женщины, дети, старики - быстро пошли в лес за молодым парнишкой, который шагал впереди, указывая дорогу, и иногда, оглядываясь назад, кричал:
– Быстрее, быстрее, товарищи! Небось когда фашисты вели, так шагали как следует, а как свои, так идут точно дохлые мухи.
Он кричал это очень сердитым голосом, а потом вдруг начинал смеяться громко и весело. Смеялся он не потому, что ему было смешно. Просто он радовался, что удалось столько народу освободить.
Глава четырнадцатая
Поссорились
Сначала шли по ясно намеченной широкой лесной тропе. Шли быстро, и партизаны всё время торопили отстающих. Родители и дети, мужья и жёны, братья и сёстры, уже приготовившиеся к долгой, а может и вечной, разлуке, радовались так, как будто бы снова встретились. Одни без конца разговаривали, вспоминая все подробности освобождения, другие, наоборот, молча смотрели друг на друга и не могли насмотреться.
Чем дальше, тем лес становился глуше. Тропинка, теперь уже узенькая, полузаросшая травой, вилась между тесно растущими деревьями. Шли гуськом. Через час человек пятьдесят отделились и ушли в сторону. Освобождённых должны были разместить в нескольких пунктах. Ещё через час отделилась вторая группа.
Теперь вместе с Леной и Колей шли только три старухи, два старика и хромая девушка. Командовал тот самый весёлый парень, который вёл их с самого начала. Он, покрикивая, торопил свою команду и очень огорчался, что они так медленно двигаются. Впереди ковыляла хромая девушка, оказавшаяся неплохим ходоком, за нею шли три старухи, за ними два старика и позади всех Коля и Лена.
Шли все довольно медленно, но Лена шла ещё медленнее других и всё время отставала. Она никакого внимания не обращала ни на покрикивания проводника, ни на Колины уговоры.
– Мы так отстанем, - говорил Коля, - иди немного быстрей.
– Не могу, - мрачно отвечала Лена и как будто нарочно ещё замедляла шаг.
– Не отстава-ай, - весело кричал проводник, - поторапливайся!
Хромая девушка ускорила шаг, и старички, приободрившись, поспешили за нею. Только на Лену слова проводника не произвели ни малейшего впечатления. Она шла медленно, не торопясь и с каждым шагом всё больше отставала от остальных. Коля взял её за руку.
– Пойдём догоним их, а то, честное слово, потеряться можно.
Лена раздражённо вырвала руку.
– Пусть! Догоняй, а я не буду.
Проводник скрылся за поворотом тропинки. За ним энергично ковыляла хромая девушка. Лена шагала по-прежнему медленно, не обращая внимания на то, что расстояние между ней и остальными всё
увеличивается. Лицо у неё было недовольное и хмурое.– Я хочу есть, - вдруг заговорила она.
Коля никогда не слышал, чтобы она говорила таким злым и капризным тоном.
– Ты-то небось поел в деревне! Почему ты мне не принёс хлеба?
Коля даже растерялся. Он не мог поверить, что это Лена так говорит с ним.
– Ты же знаешь, - пробормотал он, - что я хлеб оставил для тебя в деревне. Я не понимаю, как это ты такое говоришь!
Лена передёрнула плечами. Уже и старухи скрылись за поворотом. Только спины двух стариков виднелись ещё впереди.
– Да, - заговорила она зло и плаксиво, - ты небось и поел и спал в доме. А я в лесу спала. Ты думаешь, это хорошо? Да?
Эти слова были так нелепы, тон был так несвойствен Лене, что Коля даже не рассердился.
– Брось, Лена, дуться!
– сказал он весело.
– Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь? Про генерала Рогачёва хочешь?
– Не хочу!
– резко сказала Лена.
– Какое мне дело до него!
Коля только воскликнул:
– Лена!
– Да-да, - говорила Лена, торопясь и не договаривая слова.
– И ты меня на целую ночь оставил в лесу! Может быть, меня там чуть волки не съели. Да-да, и медведь меня чуть-чуть не задрал. Конечно, тебе всё равно, что со мной будет!
– Ты не смеешь так говорить, - сдерживаясь, сказал Коля.
– Поняла?
Но Лену остановить было невозможно. Она не помнила себя.
– Нет, смею, - говорила она, - хочу и смею! И уходи, пожалуйста. Всё равно я с тобой не хочу вместе быть. Вот сяду здесь и буду сидеть. Ты всё равно хотел, чтоб я с голоду умерла. Вот!
Она села на пенёк и отвернулась от Коли. Коля, весь красный, стоял перед ней, засунув руки в карманы и сжимая в карманах кулаки.
– Если ты будешь так говорить, - медленно и раздельно сказал он, - я уйду.
– Уходи! Ну, что же ты не идёшь?
– Ну и уйду!
– Коля так стиснул зубы, что ему трудно было говорить.
– Нет, не уйдёшь, - сказала Лена, - потому что ты трус. Ты боишься, что тебя дедушка накажет, если ты меня бросишь. Ты трусливый мальчишка!
– Хорошо же!
– прошептал Коля.
– Ты хвастаешь, - продолжала Лена.
– Ты всё равно не посмеешь уйти. Думаешь, ты мне нужен? Ты мне совсем не нужен.
Коля круто повернулся и, не сказав больше ни слова, побежал в сторону от тропинки, прямо в лес. Злость душила его. Он бежал, не разбирая дороги, и, подобрав на ходу валявшуюся палку, с такой силой треснул ею о ствол дерева, что палка разлетелась на куски. Это немного успокоило его. Подобрав большой прут, он стал колотить по верхушкам папоротников, росших между деревьями.
Сражённые папоротники валились на землю, и Коле становилось легче. Он перевёл дыхание. Ярость уже не с такой силой бурлила в нём.
– Ну и что же, что младше?
– говорил он в такт взмахам прута.
– Всего на пять лет младше.
Прут сломался. Коля отшвырнул обломок и, сунув руки в карманы, стал шагать взад и вперёд.
– Семь лет, - говорил он, с силой топча ногами траву.
– Это много семь лет. В семь лет человек уже читает и пишет. Уже понимать должен... Что же, я так и скажу Рогачёву: хотел привести к вам дочь, но такой у неё характер, что невозможно.