DEVIANT
Шрифт:
– Но ты собираешься получить аттестат?– А зачем? У меня и так все будет хорошо.
И у него все должно было быть хорошо. Он был светлый. Почему все получилось не так? Почему ему, маленькому, должно было быть так больно? Неужели кому-то наверху было нужно именно так? Я не верю, не могу верить в это.
* * *
12 мая 2008 года
Улыбка может быть вымученной до полугода – дальше побеждает человеческая суть. Как будто бы очень долго спала, а теперь проснулась. Это необычно, сразу не знаешь, за что взяться. А потом находишь себе цели. Если не терпится – выбираешь не столь тщательно,
«Любовь – это постоянное самопожертвование. Я бы на ее месте никогда ее не оставила».
«Чтобы почувствовать ту страсть и любовь, я отдала бы многое».
«Любовь, любовь с большой буквы. Когда я смотрю на нее, у меня в голове возникает такая мысль: „А что плохого в однополой любви? Что такого, если это настоящая любовь?“»
«Чушь. Мне хочется подсказать ей мудрую фразу: “Я расстраивался, что у меня нет обуви, пока не увидел человека, у которого не было ног”».
«Бог не давал нам права осуждать человека за его ошибки. Никто не знает, что было у нее на душе и что толкнуло ее на этот шаг. Безразличие, неразделенная любовь, несчастное детство и понимание того, что ты никому не нужна?.. Поверьте, этого уже достаточно, чтобы сойти с ума. Ее жизнь – урок нам всем».
«Она ничего не умеет, кроме как требовать и брать. Она просто очень успешно занималась саморазрушением, невзирая на людей, которые ее любили. Она просто игнорировала их чувства, ставя вперед саму себя. В итоге – распущенность, болезнь, и всё. Ей просто повезло попасть в нужную струю, но даже тут она не смогла достойно использовать этот шанс. Никакой жалости не вызывает, сама все это устроила. Про ее мощнейшую душу нечего говорить, ибо душа у нее – малолетней капризной девочки».
«Ассоциативно – те же чувства, что и чтение Оскара Уайльда. Осознаешь всю бездуховность, бессмысленность такого существования – и все равно восхищаешься ими». (О Джии Марии Каранджи)
* * *
12 июля 2008 года
В этом бесконечном мире так много боли и смерти. Имеет ли все это смысл? А имеет ли смысл задумываться над тем, имеет ли это смысл? Имеет ли смысл хвататься за другого человека, с которым у вас общего всего то, что вы оба были рождены в муках, хвататься и приписывать его себе. Я не знаю? А ты, ты знаешь? Если знаешь, скажи мне?
А если не имеет смысла цепляться друг за друга, так почему мы всегда хотим – вместе, почему так упрямо ищем руку, которую сначала крепко сжимаем, а потом – раньше или позже – слишком легко отпускаем.
Почему так?
А если ты – это уже не ты? Я сейчас очень боюсь встречи с тобой по двум причинам.
Во-первых, потому что еще надеюсь.
А во-вторых, потому что боюсь. Боюсь, что если надежды не оправдаются, я запомню тебя таким. Другим.
А потом буду просить, чтобы этот образ отпустил меня. Чтобы Бог научил меня идти дальше без тебя.
А еще очень боюсь, что ты придешь ко мне, посмотришь в мои глаза и тут же развернешься и уйдешь, и я больше никогда тебя не увижу.Потому что ты увидишь жалость. Или страх. Или ужас.
* * *
12 сентября 2008 года
Я люблю свою работу, искренне люблю российский бизнес и людей, которые бездумно выполняют поручения. Гори все синим пламенем…
Машенька, послушайте, все, что случается, случается неспроста. Да, да, вы мне можете сразу не поверить. Но посмотрите вокруг: люди потеряли связь с реальностью. Они не понимают, что Москва – это не вся Россия.
Это государство в государстве. Вы не подумайте ничего, я сейчас, да, понимаю, банальностями оперирую. Но, тем не менее, сейчас, что ни скажи, – упрекнут в неоригинальности. Люди слушают, но не слышат. На них выливается столько информации, из нее стоящая – я вам даже не могу сказать, какая часть. Телевизор, газеты, Интернет… он и полезен, но это и такая помойка. Шлак. Это я вам не про картинки фривольные. Сколько там всего заманчивого: проекты такие, проекты сякие, чаще политические – что скрывается под ними? Важничают – либерализм, идейность. А если не нравится что-то, а если видишь, что неглубоко, – тут же упреки: безыдейный, бездуховный. Недалеко до того, что скажут – иди, пореши с собой, особенно если немолодой, зря землю обременяешь.А на самом деле, они просто боятся, что кто-то заглянет и увидит, что внутри-то ничего нет. Это все шарик. Вместо воздуха – деньги: тех, кто за власть эту борется, а дальше им все равно. А закупорить – у них ни сил, ни ума, ни выдержки не хватит. Поэтому дуют, и будут дуть, пока деньги не кончатся.
И если бы были силы внешние, может, вывели бы их на чистую воду. Но у кого-то заботы, кому-то все равно, а другие боятся, что на них пальцем показывать будут, что, они, мол, ничего в этом не понимают. Сейчас же каждый в политике спец, как же им не понимать.От них нет зла, но зачем же столько бессмысленных сущностей? Они пустые ведь, эти люди. Они ничего не создают.
* * *
12 ноября 2008 года
Все зависит от фазы сна. Ты можешь проснуться с пугающим сердцебиением, будто не хватает дыхания.
Очень неприятное ощущение. А можешь переждать десять минут, сознательно продлить сон на эти десять минут, и все – проснешься отдохнувший, бодрый как огурчик. Но почему-то оба эти варианта возможны только тогда, когда ты просыпаешься один. Как ни странно. Еще более странно, что я чувствую себя очень неплохо. Это странно, конечно, не само по себе, а с учетом того, что я болен, и до недавнего времени все шло по нисходящей.
И теперь, еще не пережив радостное удивление, я в мыслях своих пресекаю ростки надежды, которые все норовят пробиться. И еще сильнее закрепился в убеждении, что звонить домой не стоит. Раньше не стоило, потому что я не имел права их расстраивать. Сознательно ведь уехал – даже не в Лондон, а за океан, чтобы быть как можно дальше. В какой-то момент еще был такой до ужаса глупый полудетский-полуромантический мотив – уехать умирать не куда-нибудь, а в Нью-Йорк. Уехать в конце лета: осень в Нью-Йорке, все такое. Маша очень любит этот фильм.
Кстати, смешно получается. Видимо, я себя чувствую настолько хорошо, что даже о ней стал говорить в настоящем времени. А раньше – только в прошедшем. Интересно, как у нее дела. Наверное, как обычно. Она не может долго переживать: уже, наверное, улыбается, ходит на работу, в клубы, читает.
Так хочется к ней – вот стало лучше, и хочется к ней, в Москву, а до этого, когда было совсем плохо, хотелось, чтобы она сама здесь появилась. Хочется дарить ей подарки, покупать цветы, книги, диски, водить везде. Подарить новую машину.
Все равно она поймет. И конечно, простит и примет все как данность. В ней, на самом деле, очень много этого… христианского… человеколюбия, смирения.
Она не будет даже ничего спрашивать – просто скажет, что да, детей у нас не будет, но, например, можно усыновить. А потомона позаботится обо всем, а так – можно жениться и жить. Просто жить. Она всегда это умела.Боже, как хочется к ней. Гулять, просто сидеть в кафе, гонять ночью – все, как раньше. Мы же остались, и деньги остались. И у нас все еще есть немного времени.