День Гнева
Шрифт:
— А что, по-твоему «истинная жизнь»? — сложив руки на груди, вопросил Маритон.
Гален, юноша, чуть успокоившись, понял, что мужчина перед, ним не особо-то разделяет его идеалы и историю, и всем видом выражает отвержение того, что ещё пару минут он называл просвещённым обществом.
— Я-то смотрю, ты не очень жалуешь, то, что сказано. Разве ты не разделяешь тех великих идей, которые несли коммунисты? Разве это не достойно почитания?
— Прости, мне трудно это чтить. Я же не жил в те ваши «славные времена», — сарказмом окончил фразу Маритон, с жалостью смотря на юношу.
— Ах… не разделяешь. Знаешь, порой
— Учитель… говоришь, — почуяв, как сердце стало биться чаще — пульс участился, а в душе заиграло позабытое волнение, доступное агенту, который вот-вот внедрится во вражескую структуру. — Знаешь, меня твои речи заинтересовали, можешь отвести к учителю?
Гален задумался, явно впав в борьбу с внутренними противоречиями. Юноша понимает — только что он по легкомыслию, навеянному революционными посылами, выдал секрет культа — никто, кроме посвящённых членов не должен знать про сообщество. Но с другой стороны он приведёт своего первого адепта, который станет ещё одним шажком на пути к победе мировой коммунистической революции.
— Хорошо, — с безумным свечением в очах выпалил юноша. — Пошли за мной, и я приведу тебя к нашему святому учителю.
Гален быстрым шагом рванул вперёд, и каблук его туфель застучал по брусчатке и Маритон аккуратно пошёл за ним, уходя прочь от этого прекрасного места, уже разворачивая в мыслях все вероятности того, к чему может привести его поступок.
Вокруг так же витает вечерняя прохлада, но с каждой минутой она превращается в ночной хлад, а небосвод постепенно окрашивается во всё более тёмные тона, показывая людям космическое пространство во всей его красе. Но большинство людей не замечают этого, ибо всё внимание душ и жизней привлёк новый порядок, вознёсший город на столпы порядка и развития.
Проходя всё дальше по городу, Маритон и Гален прошли за дорогу, перейдя через автомобильную развилку и выйдя на новый тротуар, ринулись через дворы, образованные домами, которые возвели практически у дорог и улочек. Высокие жилые постройки, утыкающиеся крышами в небосвод, настолько серые и тёмные, что с каждой минутой всё больше сливаются с наступающей тьмой и только свет в квадратных окнах отличает эти дома от нежилых обелисков — памятников Рейху, возведённых в благодарственном монументальном искусстве, чтобы укрепить веру населения в могущество и избранность Империи.
— Так куда мы идём? — вопрошает сквозь уже почти ночную мглу Маритон, не поспевающий за пареньком, которого словно локомотив тащит вперёд.
— Увидишь, — с лёгкой отдышкой отвечает Гален. — Давай-давай, ещё немного осталось.
Маритон едва поднажал, чтобы не отставать от юноши, который практически бегом пересекает местность. Деревья, кусты, лавочки, дворы, заборы — всё это смешалось в единую композицию искусства обустройства дворов в Рейхе. Бывшему Аккамулярию, проработавшему множество лет на должности, схожей со званием следователя, нет дела до окружающей среды, ибо его заботит только цель и куда она заведёт.
Двор за двором, улочка за улочкой и Гален заходит в прямом смысле в тупик. Четыре двадцатиэтажных постройки примкнули одна к другой и образовали широкий и довольно просторный двор со своим садиком, детской площадкой и бесодкой, где вместе с ними умещаются парковочные места
— Вот, посмотри, — обратился Гален
к Маритону, вытянув руку в сторону здания по левую сторону, чей фасад представлен серой отделкой, украшенной геральдическими знаками из оранжевой меди. — Вон там наша коммуна.— Так пошли.
Гален повернулся и встал лицом к лицу с Маритоном, уставив на того суровый взгляд янтарных глаз, пытаясь рассмотреть что-то в механическом оке мужчины, полыхающее ярко-красным заревом диодов.
— Сначала дай мне обещание, — дрожащим голоском Гален заговорил. — Ты должен дать слово, что никому не раскроешь положение нашей коммуны. Нас, истинных либеральных людей и равных коммунистов осталось так мало, что нужно беречь друг друга. Хорошо?
— Да. Обещаю. А теперь пошли.
Гален медленно зашагал к крыльцу и, преодолев тринадцать ступеней, оказывается рядом с массивной металлической дверью. Датчики реакции на движение тут же загораются, обливая пространство ярким светом, открывая все детали, сокрытые за тьмой. Дверь отпирается и двое входят в подъезд.
— А тут темно, — но тут же загорается свет ламп и Маритон переходит на иную фразу. — Как же всё серо.
Гален ничего не сказал. Он лишь поднялся на первый этаж и встал напротив деревянной резной двери, сделанной из тёмного дуба с номерным знаком «2». Три громких и сильных удара в дверь и откуда-то из-за стеной тут же послышались звуки топота и ощущения приближения кого-то с той стороны. Мгновение и с другой стороны доносится вопрос:
— Кто смеет прервать мой покой?
— Ранний свет свободного алого рассвета, товарищ мой.
— Добро пожаловать в коммуну.
Дверь распахивается, и Гален спешит скрыться за родными стенами. Маритон идёт за ним, но тут же останавливается — мужская ладонь упирается в грудь и глухой тяжёлый бас полился из-под алого капюшона:
— Ты кто? — широкий мужчина разворачивается к юноше и все складки и ткани на красном балахоне характерно зашуршали и бас наполнился недовольством. — Гален, ты кого привёл в нашу коммуну? Ты ополоумел?
— Нет, подожди, — оправдательной интонацией с жестикуляцией заговорил паренёк. — Это новенький. Я его привёл, потому что он решился стать членом культа. Он новый адепт.
— Да, — вмешался Маритон. — Когда парень сказал, чем вы тут занимаетесь, я понял, что к вам мне и нужно. Я разделяю ваши либеральные убеждения. И коммунистические тоже.
Капюшон не дают мужчине собрать об культисте всю информацию касательно эмоций, но ощутимо, что он волнуется и стоит на пути выбора — впустить нового адепта или нет. Рейх пришёл на эту землю, установив отсутствие идеологий, а посему каждый новичок может оказаться засланцем имперских властей.
— Я тебе не верю, — грубо молвит охранник дверей. — Докажи, что ты либеральный коммунист, иначе…
«А иначе что?» — стоя в дверях спросил себя Маритон и осознал, что просто так его теперь не отпустят, скорее, вынесут в мусорных мешках по частям, как и подобает, отпускать тех, кто узнал то, что не должен знать.
— И что я должен делать? Как я докажу свою коммунистичность и либеральность?
— Ответь на три вопроса мне и можешь пройти.
— Хорошо.
— Вот скажи мне, незнакомец, что важнее для нашего сообщества, коммунизм или либерализм?
— Ничего не важно, — сразу же отвечает Маритон. — Эти идеи, истины, обе важны для понимания построения мира.