Демон
Шрифт:
Кажется, она уже спрашивала, но мама не злится, нет - в её глазах появляется горькое, далекое чувство, похожее на вой. Раньше она очень не любила одни и те же вопросы.
– Пошел, - без удивления отзывается мать.
Сын Марго без неё пошел в школу. Осознание этого горькое, тоскливое и легкое; мелкой неудачей в одном из самых важных из дел. Она выпивает еще несколько глотков коньяка, и он теплом разливается в животе, тревожа раны. Марго просто нужно передохнуть.
Школа не самое главное, и она непременно будет на выпуском. Они будут, все вместе.
Втроем.
Еще
Вадим снова выглядывает из-за двери - ребенок, не способный справиться с любопытством, и вопросительно смотрит на маму - не на неё. Признаться честно, Марго с трудом могла бы вспомнить черты его лица, и она смотрит, запоминая - каждую подвижную морщинку, ресничку и неровность кожи, чтобы восстановить в памяти - то, что может забыть снова.
Его пугает её взгляд.
Задумав что-то, Вадим исчезает в другой комнате и возвращается с шахматной доской.
– Хочешь поиграть?
– он спрашивает, подходя к Марго.
Мать напрягается, ожидая её ответа.
Марго знает, о чем она думает.
Она думает, Марго не имеет права с ним быть.
Ответ дается ей нелегко - подбором слов, сочетанием звуков, тревожащих разорванное горло, спазмом в груди - подскочившего сердца, всем сразу, всем тем, что, она думала, станет счастливейшим днем в её жизни. Вместо того, чтобы забрать сына, Марго не может даже заговорить с ним, чувствуя радость. Их время еще не пришло.
– Я поиграю с тобой потом, - Марго обещает.
– Я вернусь, и ты научишь меня играть.
Она хотела бы.
Она действительно верит, что хотела.
Вадим пожимает плечами, убирая шахматную доску, и всего на миг в его взгляде проскакивает разочарование. Нет, Марго представляла его иначе - не чужим, посторонним существом, представителем другого вида - того, кого когда-то исторгла из собственной плоти, кого брала на руки, прижимала к груди, кого носила под сердцем. Обрезанной пуповиной - он оторван от неё больше, чем в день рождения, выходя на свет; может, он тоже её бы не вспомнил.
Её тело умеет приживлять оторванные куски.
Марго смотрит на сына тоскливо, пусто и голодно - как мог бы умирающий от жажды следить за синхронным плаваньем; ловкими движениями тел в емкости, до краев полной воды. Даже всей этой воды не будет достаточно, и Марго не пытается пить. Вадим быстро утрачивает к ней интерес, исчезая в гостиной, и до них долетают звуки включенного телевизора.
Облегчение матери - робкое, недоверчивое - повисает на кухне укором.
– Останешься?
– мама спрашивает.
Сухо, коротко, вновь давя давно задавленную надежду.
Так уж это работает; в итоге она не может перестать спрашивать, даже зная ответ.
Марго закрывает глаза и глубоко вдыхает, впитывая запахи знакомого дома.
Она хочет остаться.
Всего на миг - короткий, жалкий, предательский и яркий, как глоток воды умирающему от жажды, как прекрасный мираж, как оазис в пустыне - она хочет остаться. Нити связывают её разорванные внутренности, вновь приращивая то, что он считает выросшим не на своем месте; нити оборачиваются стеблями,
тянутся вверх - упрямой, неизбывной, глупой жизнью, и Марго знает, еще не чувствуя -- скоро в них набухнут почки. Почки будут пульсировать, отдаваясь в висках музыкой и барабанами, и через несколько дней из них расцветут цветы.Они всегда расцветают.
– Тебе не понять, мама, - Марго отвечает, потому что проверила.
Никто ничего не поймет.
Даже Вадим, хотя он на редкость смышленый мальчик.
– Да уж, - соглашается мама невесело.
– Мне не понять.
– --
Марго возвращается вечером, осторожно поворачивая ключ в дверном замке, и как можно тише пробирается в дом. Обычно он еще не встает в это время, но сегодня не спит, и еще из коридора Марго видит на кухне его темный, четкий силуэт. Он слышит её, не может не слышать, с четким слухом и четким нюхом зверя.
Несколько минут Марго стоит в коридоре, не решаясь пройти дальше, ожидая его реакции, как ждут приговора, как ждут открывшийся люк за секунду до повешенья, и знакомое, застарелое чувство страха бьется в ребрах, как дом со вкусом гнили и пыли.
Он не поворачивается к ней, не двигается, и спина его ровная и напряженная, как спина манекена - застывшей статуей, изваянием; сдерживая зверя или напротив - готовя зверя к прыжку. Больше боли Марго боится этих долгих, растянувшихся минут - ожидания боли, потому что они ничего не меняют. Ей нужен долгий, глубокий вдох, чтобы решиться, и даже с ним её руки дрожат.
Она подходит к нему сзади и легко обнимает за талию, готовая к удару.
– Я не смогла привезти Вадима, - говорит она тихо.
Марго думает - это разозлит его, как злит его всё теперь.
Он хотел бы сожрать её сына.
Отражением своего - Марго слышит вдох, и чувствует, как расслабляется в объятиях его тело. Плавящимся манекеном - судорога отпускает мышцы, делая вновь живыми, будто она единственное, что может их отогреть. Он поворачивается, и на лице его больше нет клыков.
– Так даже лучше, - говорит он, и притягивает её ближе.
Сердце Марго охватывает облегчением - таким сильным, что подгибаются ноги, и она упала бы, если бы не его руки. Его запах пробирается под кожу, тисками впивается в её мозг, заполняет легкие, как заполняет вода утопающих, и голова кружится так сильно, что она с трудом может дышать; прорвавшейся вдруг плотиной, истерикой, лопнувшим нарывом - она снова - его, его до кончиков волос; маленькая, перепуганная, любимая девочка, какой была когда-то.
Совсем недавно, и её делает слабой каждое из старых воспоминаний.
Он обнимает её крепко; крепко и сильно и бережно, как самое дорогое, что только может быть. Раньше он обнимал её так часто, и руки Марго дрожат от мягкости его голоса.
– Где ты была так долго. Я так скучал.
Может, лекарство всё же подействовало - замедленно, через уродливое превращение, возвращая того, кого она полюбила. Марго вытирает слезы и заглядывает ему в глаза - снизу вверх, ловя его взгляд, темноту в глазах, что угодно, что могло бы выдать зверя.