Демон
Шрифт:
– Лекарство, разве ты забыл, милый? Выпей.
Он проходит на кухню и окидывает накрытый стол еще сонным взглядом. Во сне лицо его мягкое, почти нежное - в которое она влюбилась когда-то, и сердце её тянет сильнее желудка.
Взгляд его глубокий и грустный.
– Хочешь меня отравить?
У Марго сжимаются легкие при этой мысли, каждый из разорванных им органов - преданных сросшимися, верными; слепыми. Какая-то часть её уставшего, воспаленно, предательского разума - та же, что вспоминала о коллеге и заставляла душить его в снах - вскидывается, как опухоль обрастая вокруг этой мысли.
– Что ты такое говоришь. Это же я. Ты же знаешь.
Он
Он садится за стол, берет бокал в руки и рассматривает жидкость - непонимающе, сосредоточенно щурясь. Тело вспоминает прошлое, отвыкшее от вкуса и запаха пищи, до краев заполненное иным - злым голодом. Ему нужно другое мясо.
– Я знаю, - повторяет он, сипло, низко, и глаза его обволакивает знакомая черная пелена.
Болезнь, яд, отрава, проклятье - облеченное тысячью имен, оно не желает спасения.
Лицо его идет волнами, морщась, сжимаясь - оборачиваясь напряженной, уродливой маской. Он жмурится, прислушиваясь к гневу, и Марго не смеет ему мешать - потому её его ярость ненавидит сильнее прочих. Волоски на его руках встают дыбом, словно полные током, вспухают вены на шее и висках, и борьба в нем сильнее напряжения атлетов - Марго знает силу его яда.
Борьба прекращается, замирая, его лицо разглаживается, и её судьба зависит от его взгляда.
Марго кажется, что сейчас тьма победит, и он бросится на неё, разрывая кожу, ломая кости, так, как делал уже, вбитым рефлексом ужаса. Кажется - предательски, глупо, подло, как бы она ни верила, но - он выдерживает, открывает глаза, и они теплого серого цвета.
– Я знаю, - он говорит.
У Марго подгибаются колени, и она садится напротив - притягивая свой бокал ближе.
Нельзя было в нем сомневаться.
Он пьет лекарство медленно, настороженно смакуя, и каждый глоток дается ему с трудом - даже побежденная, болезнь шипит в его теле. Марго повторяет - торопливыми, быстрыми движениями, едва различая вкус. Не сладостью процесса; она с замиранием сердца ждет результата, взглядом хватает каждый вдох его, каждое движение кадыка и глоток - будто эхом отдающийся в её горле.
Алая жидкость кончается медленно, исчезая между его губ - как кровь, как куски плоти.
Допив, он тянется к её руке, и Марго сжимает его ладонь в ответ - мягко и бережно, почти забыв ласку его движений. Она касается неуверенно, готовая к боли, но - боли нет, и это ранит сильнее. Надежнее, безошибочнее и проще, и Марго чувствует, как стекают по щекам слезы.
Он целует её долго, невинно и медленно; как тогда - впервые, так нежно, что ей хочется кричать.
В его поцелуе исчезают все бессонные ночи.
"Я ждала тебя", - она шепчет, но не может произнести.
Поцелуй оборачивается укусом. Мягкое касание губ становится злым, яростным, и между губ его прорастают клыки. Уродуя челюсть, они вырываются, раздирая тело, и глаза заполняет черная, мутная пелена. Марго пытается отскочить, но не успевает - никогда не могла успеть. Её любимый становится чудовищем.
Всё меняется в этот миг.
Её броня трещит, ломаясь, державшая вместе все развороченные, истерзанные внутренности многие, многие ночи до этого; выпуская каждый из намертво вбитых рефлексов, и Марго снова кричит - как давно не кричала. Она бьется, пытаясь вырваться, даже зная, что не сработает, что когти его стали крепче, а хватка - жестче, сломавшаяся, как трескается пополам лодка в бушующем океане; щепка в буре ужаса, бьющимся обезумевшим зверем среди пожара.
Всего на краткий миг надежду поглощает отчаянье - как накрывает тонущего с головой прежде,
чем дать ему снова подняться; миг достаточный, чтобы его сердце поверило, что он умирает.Лекарство не работает, и нужно всё начинать сначала.
Он терзает её как никогда до этого - всю ночь напролет, выворачивая из суставов кости.
В эту ночь он сжирает её полностью; без остатка.
Ей не страшно, потому бояться больше нечего - то, чего она боялась, случилось. Вместо страха Марго вдруг наполняет холодная, жесткая решимость - открывшимся третьим, четвертым, десятым дыханием рыбы, никак не способной задохнуться на суше. Когда всё заканчивается, она доползает до телефонной трубки и набирает единственный номер, который помнит наизусть.
– Мам, могу я к тебе приехать?
– --
Вадим узнает её, и Марго чувствует, как горло сжимают рыдания.
Она представляла сына иначе: маленьким, с трудом стоящим на ногах лопоухим мальчиком и испуганными глазами - таким, каким помнит его, и он вырос, не изменившись. У него те же серые глаза, торчащие кончики ушей и совсем другой взгляд - без страха, но с любопытством.
Вадим не произносит "мама", но слова видны на губах, видны во взгляде и том, как насторожено, смущенно выглядывает он из дверного проема. Марго не была в доме матери многие годы, но помнит отходящие обои в углу, потертый, старательно вычищенный линолеум и коврик в прихожей. Лишь пара мелочей изменилась с её детства.
Вадим теперь знает каждую из них.
– Пойдем, - коротко бросает мама, и ведет за собой на кухню.
Она видит взгляд Марго, но не считает нужным щадить её чувства. Вадим скрывается за дверью второй комнаты, и мама не зовет его с ними - словно Марго не имеет отношения к ребенку.
Она имеет на это право.
Возможно, Марго и правда не самая лучшая мать.
– Садись, - командует мама, и Марго садится.
На столе новая скатерть и те же позолоченные кружки с птицами. Мама разрешала брать их только по самым особым дням. Рисунок на чашках потерся, но Марго помнит каждую из птиц; как внимательно рассматривала их в детстве, дожидаясь праздников, как двигались их крылья, и как однажды она разбила одну, пробравшись к верхним полкам витрин.
Мать кричала тогда и не кричит больше.
– Пей, - она говорит.
Чай горячий, крепкий и терпкий, с ярким привкусом трав.
Мать пускает её без слов, не спрашивая и не требуя причины - не тактом, его отсутствием, уже заранее зная ответы. Тело Марго двигается, как всегда быстро заживляя его следы, но в этот раз даже его скорости недостаточно. Чудо, что она может ходить. Ей пришлось зашивать живот, чтобы доехать, не растеряв внутренности, а пальцы на руке кажутся приклеенными чьей-то неуклюжей, беспечной рукой. Мама смотрит на её пальцы, ничего не говорит, но морщинки в уголках её губ становятся глубже, и Марго смущенно прячет в рукав ладонь.
Она чувствует себя големом; тысячной попыткой безглазого бездарного мастера.
Он звал её красивой.
Чашка в её руке трясется, проливая кипяток на пальцы, но Марго не чувствует жара.
Мать без слов забирает чай из её рук, достает из шкафа коньяк и наливает полную стопку. Он ненавидит запах алкоголя, его вкус на её губах, и Марго не должна, не будет никогда больше, но - залпом опрокидывает в себя стопку, и мать наливает еще.
– Как он? Вадим?
– спрашивает Марго, с трудом не путая дни и годы.
– Он должен был пойти в школу в этом году, верно?