Чинара
Шрифт:
Она глядела на него и молчала.
– Почему, Аринушка?
– стоя по грудь в воде, допытывался он.
Костю терзало ее молчание. Он волновался до горячего сердцебиения и все спрашивал, стараясь перекричать шум клокотавшей воды:
– Почему-у?
Наконец Арина приоткрыла рот, блеснула белыми фасолинами зубов:
– А ты был тихий!
– Я?!
– изумился Костя.
– Ну а кто ж!
– засмеялась она.
– Думаешь, можно любить такого?
Он вспомнил, что и верно, был тихий, и, обрадовавшись чудесному превращению, захотел сию минуту, не сходя с места, узнать
– Так душа ж у меня была ясная! Аринушка, скажи:
разве этого мало?
– Я - женщина! Я все яркое люблю.
– Одно яркое?!
– опять изумился Костя.
– Женское сердце - цветок! И сорвет его лишь красивый!
– Аринушка!
– отчего-то мучился Костя.
– Хоть убей, не пойму тебя. Какое ж ты место душе отводишь? Где ей быть; впереди или после тела?
– Люби, пока любится, не спрашивай!
– Да боюсь я: вдруг опять стану тихим. И ты разлюбишь меня.
Уля вскипела, сердито расходилась волнами, на тот берег нашла дымка. Костя было кинулся наперерез воде К Арине, но она вскинула над собою руки в тумане и белой птицей ринулась с обрыва вниз.
– Куда?
– страшно закричал Костя, плывя к тому месту, где бурлил еще след от ее тела.
– Куда?!
– почти стонал он, задыхался и глотал брызги. Ответь, где быть душе?
Круто накатилась на него волна, след пропал. Костю отнесло куда-то потоком, ставшим непроницаемо-мглистым, как грозовые тучи. Под Костей ворочались, сшибались камни, и, теряя надежду, что Арина где-то проступит из мглы, зло подгребая к себе воду, он крикнул с мольбой и страхом:
– Душу не губи! Отве-еть!
Крикнул... и проснулся. В окна лениво сочился рассвет.
А в дверь кто-то настойчиво колотил палкой. Костя помедлил, отер со лба пот, прислушался к грохоту и, догадавшись по ударам, кто там, босиком пошел открывать.
Евграф Семеныч спозаранку прискочил. Жил он на отшибе, в ладной деревянной избе, которую купил у одной семейной женщины, уехавшей с дочерьми в город. Будучи на заслуженном отдыхе после многих лет учительства, Евграф Семеныч больше книг не читал, думая, что с него и прежнего хватит. Остаток дней своих он проводил за плетением и сбытом корзин либо, уединившись, размышлял о том, что есть человек как существо биологическое. В хуторе о нем говорили: больно учен стал, как постарел. Мол, иной раз и не поймешь, о чем рассуждает. Костя жалел Евграфа Семеныча и охотно принимал его в сторожке. Часто они вдвоем собирали травы и приготовляли лекарства, беседуя о жизни растительного мира.
Костя впустил старика и опять лег на кровать. Евграф Семеныч подобрал набрякшие полы - трусил прямиком через болотце в сухой осоке, - сел на единственную табуретку. На его лице было написано смущение. Может быть, в нем будили стыдливое чувство воспоминания о вчерашнем вечере, где он вел себя с излишней живостью.
– Не спится мне, - Евграф Семеныч тронул рукой клок своей бороды. Дай, думаю, к тебе забегу. А ты...
бледный!
Костя тянулся к старику и почему-то доверял ему свои тайные мысли, хотя Евграф Семеныч иногда был не в меру болтлив. И сейчас Костя поддался откровению:
– Сон мне, Семеныч, привиделся. Будто купаемся мы вдвоем с Ариной в Уле. Будто купаемся,
и вдруг она - нырь в воду! И уплыла от меня. Звал ее, звал - не откликнулась.– Снам не верь, - наставительно заявил Евграф Семеныч, - В молодости, помнится, я лекции читал о природе сновидений. Сам профессор Дудкин, ученейший человек, их одобрил! Можешь мне поверить... Я доказал: сны от нездорового состояния, от горячки мозгов. Ты много думал о ней, вот и приплелось купанье.
– Думал, - сознался Костя.
Вживаясь в настроение Кости, Евграф Семеныч поерзал на табуретке.
– Арина Филипповна женщина изумительная, - сказал он.
– И мне кажется, она была неравнодушна к тебе.
Смелее, Костя... Ради нее стоит рискнуть.
– Страшно...
– Эх и рыцари пошли! Скинуть бы мне годков тридцать, как бы я приударил за Ариной Филипповной!
– Евграф Семеныч мечтательно закатил свои маленькие глазки, прищелкнул языком.
– "Куда, куда вы удалились, мечты моей златые дни..."
Наговорившись, старик ушел, и Костя, все еще лежа на кровати, стал перебирать в памяти подробности сна.
Он впервые видел себя красивым, и это встревожило его:
К чему? В прежних снах он всегда был таким, как есть.
Костя вспомнил о пробуждении, о том миге, когда он частицей трезво вспыхнувшего сознания опять вернулся к действительности и наперекор тревоге пожалел, что ложь сновидения уступила правде. Ему сделалось грустно и одиноко.
Он взял с подоконника битый осколок зеркала и безотчетно сунул его за пучок сухой, как порох, почечуйной травы.
Арина пришла уже в сумерках, когда он и не ждал ее.
Костя засуетился, дрожащими пальцами нащупал спички в печурке, чиркнул о коробок. Желтоватый язычок огня светлячком забился внутри его составленных вместе ладоней, озарил прядь волос, упавшую на лоб. Он поднес спичку к лампе, фитиль занялся жаром, стал потрескивать, красновато светясь сквозь матовое стекло пузыря. Пузырь постепенно налился белым и непривычно ярким светом.
Арина сощурилась.
– Ужмурь лампу, глядеть больно.
Костя прикрутил фитиль, ощущая в груди сильные толчки всполошенного сердца. Она быстро оглядела его скромное, плохо убранное жилище - пол из грубо отесанных досок-горбылей, старый сундук с окованными узорным железом углами, где он хранил свою выходную одежду, железную кровать, которая блестела никелированными шишками на спинках, да еще пару сапог в углу. Взгляд ее остановился на полках, занятых банками, пучками трав, книгами по медицине и биологии.
– Чудно живешь. На Севере в скитах вот так старообрядцы ютились, божьи люди. Слыхал?
В тоне ее пробилась насмешка, но была она легкой, необидной. Внимание Арины привлекла ветка с лапчатыми, густо-зелеными листьями, на них выделялись желтоватые цветки-капельки.
– Что это?
– Паразит... омела белая. Приживается на грушах, на ясене. Прилипнет к стволу и растет кустарником. Для припадочных первое лекарство.
– А это пырей, - угадала Арина, рассматривая на ладони колкий, уродливый лист бледно-зеленого цвета.
– Сколько мы его с матерью перепололи на делянках! В жару от него тяжелый дух, даже тошно. Бесполезная трава.