Чинара
Шрифт:
Костя стоял, потерянно передергивал плечами, пока Арина не осадила Евграфа Семеныча холодным замечанием:
– Евграф... забыла, как вас по батюшке, вы бы поели борща. У меня в ушах зудит от вашего крика.
– И обратилась к Косте: - Садись возле меня. Молодец, что пришел.
Евграф Семеныч сник, взял ложку и потянулся к тарелке. Остальные затихли, с интересом наблюдая за Костей. Марея отодвинулась к Григорию, подперла щеку рукой, задумалась вроде о чем-то своем, далеком. Зрачки ее сузились, потемнели. Костя снял с головы кабардинку, отер ею капельки пота со лба, изрезанного
На мощный шишковатый лоб свисали серо-пепельные волосы, пятерней он откинул их на сторону. Помедлил, решая, куда бы определить кабардинку, и кинул ее в подол Климихе, присевшей возле печи на опрокинутое вверх дном ведро. Климиха встала и молча повесила кабардинку на гвоздь, забитый в балку, на которой давным-давно, еще перед войной, висела на крепких веревках люлька.
Костя двинулся к столу, сел рядом с Ариной, теряясь от ее близости, боясь прикоснуться к ней плечом. Арина сама налила ему из бутылки, потом себе и сказала:
– За нас!
Костя пил редко, раз в году, не понимая, что люди находят в вине, но сейчас он выпил с удовольствием и даже не почувствовал горечи во рту. Однако хмель взял свое, ему сделалось светло и радостно, и он сознался:
– Я торопился. Как ты кликнешь, я всегда тороплюсь.
Помнишь, ты позвала ребят кататься на санках? Месячно было, морозно. Я первый примчался.
– Не помню, - Сказала Арина, - А на кого ты сторожку оставил?
– Пустая. Воров у нас нынче мало, у людей свое девать некуда. Но я скоро побегу.
– Тогда и нечего торопиться, если воры перевелись.
Побудь. Мне с тобой веселее.
Горячая, ласковая волна хмеля подкатывалась к его сердцу, оно куда-то падало и опять взмывало, перехватывая дух, как на качелях. С той минуты, как он увидел Арину, им овладело состояние, близкое к счастью; он забыл про себя и про свою неловкость, мало сам понимал, о чем говорил с Ариной, и как бы совсем не замечал в хате других. В последние годы он уже терял надежду на возвращение Арины и совсем не помышлял быть когда-то приглашенным ею на вечер. Не сон ли он видит? Ведь это почти невозможно наяву сидеть с нею рядом, ощущать ее дыхание, слушать этот почти забытый голос. Но во сне все глухо и смутно, а тут, в хате, - отчетливо, ясно...
– Костя!
– сказала Арина.
– А мы с тобой странные, чудные люди. Мы вольные птицы! Многого от жизни не просим - ни почета, ни должностей. Живем, от других не зависим.
– Нам должности ни к чему, - сказал Костя.
– Да и не дадут их нам.
– Думаешь, я приехала и перины кинусь набивать?
Нет, я жить буду. Я хочу красивой и радостной жизни.
Машутка подслушала и на что-то обиделась. Заметила с робким вызовом:
– Перины не набьешь - спать мягко не будешь.
Арина обернулась к ней, недовольная, что Машутка не спросясь влипла в разговор, небрежно отмахнулась:
– Перину-то я набью, одну. И хватит. И дом построю.
Но жить для перин и дома не буду.
– Тебя не поймешь, - вздохнула Машутка.
– Вот люди! Всегда им разжуй да в рот положи. Сами не желают думать... Ковер-то себе на пол
небось купила?– А как же, - загордилась Машутка.
– Два ковра:
для зала и спальни. По праздникам расстилаю. Красота, Аринушка, - глаз не отведешь. Я покажу тебе. Они у меня в комоде лежат.
– А я куплю ковер, чтоб каждый день ходить по нему.
В будни и в праздники.
– В будни!
– ужаснулась Машутка.
– На много ли его станет? Он же деньги стоит! Я на что справно получаю, иной месяц до двухсот вытягиваю - и то на их, проклятых, целый год положила. Тряпье же не купишь, нонче все за дорогим да модным гоняются.
– Ну и пусть ковры у тебя нафталином воняют. Дыши. А я куплю и ходить буду.
– Аринушка, может, я чего и не понимаю, - заюлила Машутка, - но никто после этого не назовет тебя хозяйкой. Это там, где была ты, видать, по коврам и в будни шастают. А у нас не принято. Дорогую вещь беречь надо.
– Ну и живи для дорогих вещей, - рассердилась Арина.
– Не они для тебя, а ты для них. Хорошая жизнь!
– Живем как умеем.
Арина решила, что бесполезно продолжать спор, и не ответила на легкую колкость подружки, опять заговорила с Костей:
– Интерес меня берет, смотрю на тебя и думаю, тот Костя или не тот? Переменился ты.
– Постарел я, - пробормотал Костя, стыдливо пряча свое лицо в ладонях.
– Что ты охраняешь?
– Лук, морковку, картошку сортовую...
Евграф Семеныч хоть и пьяноват был, но краем чуткого уха улавливал их разговор. Ждал момента ввернуть в него и свое словцо. Упоминание об овощах взбодрило его, он приподнялся над столом, потряс корзиной, будто призывая всех к тишине, и выпалил:
– Позвольте, Арина Филипповна, от чистого сердца, так сказать, прояснить дело! Костя еще и травы собирает.
При мне свидетели, соврать не дадут.
– Травы?
– Именно травы, Арина Филипповна. Для лечебных надобностей. По-ученому - лекарственные растения.
– Это правда, Костя?
– Правда. Собираю и сушу, - сказал Костя.
– А я вам что говорю!
– воодушевился Евграф Семеныч, светясь пьяной торжествующей улыбкой.
– Собирание трав, Арина Филипповна, вселяет в душу мудрый покой и отвлекает мысли от дурного.
– И что же ты сушишь?
– продолжала допытываться Арина, с любопытством присматриваясь к Косте.
Евграф Семеныч опять вскочил:
– Это я вам мигом перечислю.
– Он запрокинул вверх голову, замигал покрасневшими веками, припоминая: - Значит, так: наперстянку, перец водяной, живокость, горицвет весенний, лазорик, баранчики, кровохлебку, волче"
ягодник, тмин, чабрец, козлятник...
Арина слушала не перебивая. Оказывается, эти травы с такими диковинно-загадочными названиями растут и цветут вокруг хутора, в лесах и на лугах, а она никогда и не подозревала об этом. В его словах было что-то особенное и чистое, дорогое ее сердцу, истосковавшемуся по дому. Евграф Семеныч все перечислял, а Костя кивал головою в такт его монотонному, хлипкому, как у подростка, голосу. Много знал трав Евграф Семеныч, названиями сыпал, что из короба: