Чинара
Шрифт:
– ...кузьмичева трава, можжевельник, ятрышник широколистый... мужской... пурпурный, змеевик мясо-красный, ястребинка волосистая, донник...
Наконец со словами: "Сразу-то все и не вспомнишь!" - Евграф Семеныч кончил. Арина долго молчала, потом спросила у Кости:
– Ну собрал, насушил и - что?
– Людям раздаю. Кто попросит.
– Он меня от простуды только и спасает, - вставила Климиха.
– Как расклеюсь, так и бегу к нему в сторожку.
– Сердце заболит, чем станешь лечить его?
Костя быстро взглянул на Арину: о чем она? Помедлил и ответил
– Сердечных болезней много, и для каждой свое лекарство. Сгодится ландыш, горицвет либо обвойник греческий, а то и желтушник.
– Полечиться б у тебя. Дорого берешь за травы?
Брови у Кости жестко сошлись на переносице.
– Плату не беру, - передернул плечами.
– Мне это в радость.
– Знаю, что не берешь. Спросила так... с языка слетело. Тебя за сумасшедшего не принимают?
Костя молчал.
– Что с некоторых взять... Не переживай.
Марея нервно отняла руку от щеки, схватилась с места, расправляя оборки на платье и говоря, что пора и честь знать, нагостевалась. Арину слегка задела ее поспешность, но она не стала упрашивать Марею посидеть еще и вышла проводить ее. Давно вызвездило. Вокруггустая тьма. Трепетно желтели редкие огоньки в хуторе, где-то по большаку медленно тек густой сноп света - ехала машина. Марея отворила калитку и обернулась, забелев из-под платка лицом:
– Ты его не задерживай, отпусти.
– А тебе что?
– Сторожует он, ночь темная.
– Отпущу, иди... На дойку рано встаешь?
– В четыре, - нехотя ответила Марея.
– В доярки примете?
Марея усмехнулась, посоветовала:
– Отдохнула б. Лямку на шею всегда накинешь. Невелика честь.
– Без дела не могу. Скучно.
– Тогда валяй. Обрадуешь нашего председателя.
Иных к нам и плетью не загонишь, а ты сама - как птица в силки...
И пошла, зашуршав платьем и больше не проронив ни слова. Арина постояла, подумала: "Чего это она сердится?
Или всегда такая?" Махнула рукой и вернулась в хату.
С удовольствием подсела к Косте, опять принялась за свое:
– И многих вылечил?
– Счету не веду.
– Многих, - заспешил Евграф Семеныч.
– Очень многих, Арина Филипповна! Он и Марею от бессонницы лечил. Бывало, ночами мается, не спит Марея, а как закроет глаза - муж к ней идет. Живой, веселехонький, вроде и не убило его бревном. Идет, посмеивается себе в усы да приговаривает: "Вот сейчас обниму тебя и унесу с собой".
В страхе, в холодном поту просыпалась бедная женщина, криком кричала...
– Чем же ты помог Марее?
Костя смущенно поежился.
– Спиртовой настойкой пустырника. Растение есть такое - пушистое, мохнатое. Нервы оно успокаивает, а поглядеть на него - вроде сорная трава.
Внезапно у ворот заржала лошадь, тень ее шарахнулась в глубину проулка, гул копыт понесся куда-то и затих. Издалека долетел испуганный голос мальчишки:
– Тпру-у! Сто-ой!
– Это мой Коля!
– вскрикнул, бледнея, Григорий и кинулся вон из хаты. Костя с Ариной выбежали следом за ним. Лошадь, видимо сильно напуганная каким-то ночным видением, уже неслась обратно
Вот она пролетела мимо них, злобно фыркая, звеня удилами, и скрылась в ночи.
– Папа-ань!
– жалобно молил Коля.
Григорий в растерянности метался возле ограды:
– Не бей ее! Стремена прижми! За шею держись!
На что-то решаясь, Костя затаил дыхание, опустился на колени и вдруг, оттолкнувшись от земли, рванулся вперед, за удаляющимся гулом. Сам во тьме похожий на зверя, он пригибался к земле, бежал и взмахивал руками, будто плыл против течения по горной взбалмошной реке.
Мозг его работал лихорадочно, но четко: домчаться до колодца, притаиться там и ждать, пока лошадь не повернет ебратно. Он знал, что она не убежит далеко от жилья.
И точно: не успел он спрятаться за срубом, всей грудью припасть к нему и упереться ногою в вал, как уже почуял нарастающий топот. Костя весь напружинился, замер.
Лошадь поравнялась с колодцем, и он кошкой метнулся со сруба на ее круп, едва успел схватиться за узду. Лошадь дико отпрянула от сруба и понеслась. Однако она скоро почувствовала на себе цепкое и сильное тело всадника, мало-помалу успокоилась и перешла на рысь. Костя осадил ее у двора.
– Цел?
– в голосе Григория радость и страх. Он подбежал к сыну, ощупал его ноги, торопливо заговорил: - С чего она взбеленилась? Волка учуяла? Так ему еще рано шастать... Да и ты хорош! Перепугался, бил ее стременами. С ей надо ласково.
– Папань, вас мамка кличет, - всхлипнул Коля.
– Ругается на вас.
– Не успеешь отойти от двора, как уже бегут, - недовольно ворчал Григорий, суетливо прощаясь с Ариной и Костей, который уже соскочил наземь.
– Вот жисть!
Григорий с Колей уехали.
– Я тоже пойду, - сказал Костя.
– Постой, - встрепенулась Арина.
– Я провожу тебя.
Она ушла в хату одеваться. Костя привалился спиною к воротам, стал ждать. Ему и до сих пор слабо верилось, что Арина вернулась в хутор с неведомого Севера и проявила к нему странный интерес. И вдруг явилась мысль:
он недостоин Арины. Он крутнул головой и вздрогнул, будто невыносимая боль обожгла его. Эта мысль и раньше мучила Костю, особенно в юности, когда были так остры впечатления и мечталось о радостной, преданной любви, любви до гробовой доски, - но теперь стала для него совсем уж невыносимой. Дрожа всем телом в глухой ярости против самого себя, Костя смахнул со лба холодный пот, опустился на корточки и стал смотреть вдоль проулка, пока со двора не донесся голос Арины:
– Где ты, Костя?
– Тут я, - глухо выдавил он.
Арина вышла в накинутой на плечи белой пуховой шали. Миновав огороды, они направились в поле и оказались на проселочной дороге, которая едва проглядывалась. В черном небе редко светились звезды. Иные из них неожиданно взрывались яростной вспышкой, стремительно катились вниз, брызгали светом и навсегда исчезали.
Овражек лег перед ними, чернея кустами по склонам.
Они остановились.
– Дальше пойду один, - нарушил молчание Костя.
– Ступай назад.