Чёрные лебеди
Шрифт:
Скинув тяжелый парус, он по-кошачьи опасливо поднялся на колени. Огляделся — никого. И тут он, то ли от безысходности ситуации, то ли от перевозбуждения непроизвольно стал жевать. Давно откусанный и насквозь пропитанный слюной кусок лепешки быстро заполнил его пересохший рот. Он жевал и оглядывался, не в силах остановиться.
А вдруг они рядом? Хоргулий появился так неожиданно, вражья его сила.
Туман почти развеялся. На палубе, как и на берегу, суеты изрядно поубавилось. Постепенно Долговязый стал успокаиваться. Он встал на ноги и уже сделал шаг, как услышал ругань. Непонятно откуда на корме возник низенький толстячок. Переваливаясь как куропатка, он шёл к тарелке с лепешками и гневно ругался.
Долговязый дернулся к парусу, но застыл, увидев огромного черного ворона, умостившегося в парусных складках, словно
Сильный удар об воду вызвал мышечный спазм. Забившая рот лепешка не давала вздохнуть. Силясь вынырнуть, Долговязый судорожно хлестал руками пену, но холод и страх сковал движения. Всё же ему удалось всплыть. Перед глазами замаячила цепь кормового якоря. Он попытался дотянуться. Рука скользнула о мокрый металл. Силы стремительно покидали тело. Руки тяжелели, ноги отнимались. Соленая вода быстро заполняла легкие. Долговязый шёл ко дну.
Утро выдалось недобрым. Надо же, потерять сразу двоих — лучшего арбалетчика немого Го и такого отличного мечника как Уги — настоящее расточительство для командира. О кашеваре сержант не жалел, да и немой мог объявиться по своему обыкновению в любую минуту. Но то, что ушел Уги, крайне огорчило. Видать парень по-настоящему решил порвать с военным делом. В глубине души сержант его понимал — кто захочет рисковать жизнью задаром? И всё же… Старый вояка грустно хмыкнул — вот он-то всю жизнь лишь этим и занимался. И почти всегда бесплатно. Да уж, столько лет верой и правдой служить королю и остаться без гроша. Дома нет, семьи тоже, а трупы друзей давно склевали стервятники. Из нажитого лишь повидавшая виды секира, да длинные обвисшие усы. И ещё свежая дыра в плече — не первая и, по всей видимости, не последняя.
Юждо Дрюдор не винил мечника — тот сделал свой выбор. Единственно верный. Хотя, по правде сказать, сержант рассчитывал, что Уги останется. Но случайностей не бывает, и то, что несколько дней назад парень выжил в страшной мясорубке у оврага, означало лишь одно — удача улыбается не часто, и нечего лишний раз испытывать её благосклонность.
Сержант выжил тоже, но в его случае это не значило ровным счетом ничего. Он выживал всегда и уже привык к этому. Потому что больше ни на что не был годен. Умел только выживать и убивать. Сын разорившегося пьяницы-фермера, он много раз собирался бросить службу, осесть, завести хозяйство и стать мирным пахарем. Даже придумал, чем займётся. Это будут овцы и томаты. Он не мог объяснить, чем такое сочетание привлекло его воображение, но точно знал: когда это случится, у него будет прекрасная отара тонкорунных овец и целое поле красных сочных томатов.
И еще он знал, такого не случится никогда.
Солнце уже висело в зените, когда впереди показались городские стены Омана.
— Правильно, что ушли, — наконец нарушил молчание сержант.
— Что? — переспросил Микка.
— Говорю, хорошо, что ушли.
— Наверное.
— Не хочу с островитянами дело иметь. Чужеземцы они. Пиратское отродье. Чего доброго сунут исподтишка стилет под лопатку, и будь здоров.
— Странно, что отпустили.
— Потому что с нас взять нечего.
— Значит, к Монтию не пойдете?
— А что посоветуете? Вы, поди, ближе ко двору.
— Куда уж ближе, — печально усмехнулся Микка. — Я в столице-то был пару раз. Король меня и не вспомнит. Вот мой дядя, тот имел вес в Первой Ступени. А без него я никто. Сейчас мой баронский титул — пустой звук. Из нажитого этот горский меч да конь Черный.
— Ваш дядька славным воякой был. Не мог оставить Красный Город — благородство мешало. После того как Фаро-полукровка ушёл в степь, супротив немытых оставался только Ига. А отдать Дикую Сторону кочевникам — все одно, что пригласить орду к себе на пироги. Теперь уж точно случится.
От
переполнявшей злости сержант пнул носком ботфорта лежащий на дороге камень, подняв столб едкой пыли. Затем вынул из-под полы небольшой кожаный бурдюк и жадно приложился дрожащими губами. То ли украденное, то ли выменянное у островитян вино лилось по его обвислым усам.— Бестолково погиб, — обтёр рот тыльной стороной ладони. Добавил с короткой звучной отрыжкой: — Зазря.
— Это как?
— А вот так! — нервно бросил. — Все помощи ждал. Говорил, мол, вот-вот из столицы подкрепление прибудет. А Хор, ослиный хвост, про гарнизон позабыл. О своей шкуре пекся. Когда казенные деньги кончились, а провизии оставалось на десять дней, дядька ваш все свои сбережения на солдат истратил. Потом к Монтию на поклон… тот хоть и враг нам, но себе-то не враг. Понимал, барыга, что не будь на восточных границах графского гарнизона, немытые давно бы разграбили его Оман. Но и он не помог, горячей смолы ему на голову. Давняя злоба у Монтия к графу… Вот и говорю, погиб ни за что.
— Ну, так уж?
— А что за смерть без славы, — сержант скривился и сплюнул слюной, коричневой от жевательного табака. — Вот вы давеча спросили, к кому я желаю податься. А я ответил — у кого золото, тот и хозяин. Так-то оно так, но кроме денег есть ещё кое-что.
Он снова приложился к бурдюку, обернулся и, прищурив глаз, посмотрел на восток, вглядываясь в степное марево.
— Смотри, капитан. Там, по Дикой Стороне, бродят банды кочевников, чтоб их разорвало. Видел, как островитяне засуетились, прознав о графской кончине? Даже нас кочевниками с перепугу нарекли. Стрелки-то они хорошие, но против немытой саранчи, как пить дать, не устоят. Знают это, потому соберут навоеванное и айда на острова. А немытые церемониться не станут, попомни мое слово. Им грабить одно удовольствие. Наслышан, небось, как землепашцев да купцов заживо жгут? А там и лесные братья объявятся. Примутся за своего кровника, за Монтия. Смерть отца только кровью смывается. Вот уж начнется потеха. С одного боку дикие братья с лесорубами, с другого — немытые кочевники. Чую, вскоре понадобятся опытные бойцы богатому Оману. Платить Монтий будет хорошо, но… — сержант покосился на парня, — не пойду я к нему. Для него мы мясо.
Спешившись и взяв Черного под уздцы, Микка какое-то время шел молча. Затем сказал:
— Вы правы. Остаются безумные братья Поло и Грин. Но скажу вам, сержант, они звери.
— Зверь или святоша, всё едино. Верным стоит быть лишь тому, кому небезразлично жив ты, или нет. Такому, каким был твой дядька, граф Ига.
— А Верховному Инквизитору? — спросил юноша.
— Старик, поди, жив ещё, в своих-то горах? Выжидает, небось, кто кому шею свернет. А после назначит ставленника, дескать, любите и жалуйте. Тогда остальные притихнут словно мыши, и языки в задницы спрячут. Ну и хитрец он, старая перечница…
Перед тем как зайти в самый богатый город Герании они остановились, Микка чтобы сделать несколько глотков воды сержант, чтобы хлебнуть вина. Теплый морской ветер игриво трепал обвислые сержантские усы и длинные волосы юного барона.
— Кто кому шею свернёт, — мотнул головой Микка, повторяя слова старого вояки. — И какой в этом смысл?
— Жизнь — война. В ней нет смысла, — вздохнул сержант. — А что за пассию ты хочешь найти в Омане?
— Лучше её нет.
Глава 1.6
Больше чем сестра
К восемнадцати годам Стефа изменилась, похорошела и из угловатого своенравного подростка незаметно и быстро превратилась в стройную жизнерадостную девушку. Невысокая, коротко стриженная, она всё же немного походила на мальчика, но эта схожесть ей шла, придавая своеобразную таинственность и загадочность. Не обладая ни яркой внешностью, ни соблазнительными формами, среди рано созревших, налитых желанием сверстниц, Стефа выглядела гадким утенком. Но первое впечатление часто обманчиво. Стоило ей глянуть на кого-либо своими огромными карими глазами-блюдцами, как взгляд этот, глубокий и цепкий, тут же притягивал, обволакивал, и, полностью завладев, долго не отпускал. В том пронзительном взгляде таился неподдельно живой интерес и какая-то непостижимая, пока ещё спящая тайная женская сила. Казалось, совсем немного, и эта сила, до краев заполнив тонкое подростковое тело, вырвется наружу, и тогда уж несдобровать никому.