Блэкторн
Шрифт:
— Спасение.
Это вызывает у меня улыбку.
— Вы говорите так, будто предлагаете это.
— Не я. Он. — Не отрывая от меня взгляда, он указывает на Иисуса, висящего на кресте. — Покайтесь и спаситесь. Воскресните после смерти, чтобы присоединиться к Нему в Его славном царстве, где Он будет править вечно.
— Вы правда в это верите?
— То, во что я верю, не имеет значения, дитя. Важно то, во что верите вы. Вера – это выбор, который вы можете сделать свободно.
— Или это костыль, который нужен слабоумным, чтобы справиться со страхом перед неизвестностью.
— Вы бы не сидели здесь,
Я начинаю злиться, потому что, возможно, О’Брайен прав. И все же это требует аргументации.
— Почему любое разумное существо должно вечно жить в рабстве, паря в облаках и распевая гимны?
Он улыбается.
— Что ж, подумайте об альтернативе. — Его улыбка исчезает. — Но не затягивайте с размышлениями. За вашу душу идет битва, дитя. Очень скоро вам придется выбрать сторону.
Я вижу, что даже унылый Иисус считает этого парня жутким. Он выглядит так, будто мечтает сползти со своего креста и сбежать.
Я встаю и смотрю священнику прямо в глаза.
— Я сделала свой выбор, отец. Я на стороне науки, которая никогда не поощряет войну, изнасилования, убийства, геноцид или человеческие жертвоприношения во имя догмы. Я читала вашу «святую» Библию. От корки до корки, если уж на то пошло. Это недопустимое художественное произведение, пропагандирующее насилие и нетерпимость. Ваш бог несправедлив и не заслуживает поклонения.
Отец О’Брайен поджимает губы.
— Вижу, вы много времени провели за чтением Ветхого Завета.
— Да. Жуткое дерьмо.
— Иисус – это Новый Завет, чья благодать отменяет Ветхий.
— Как удобно, — сухо замечаю я. — Я не верю ни единому его слову.
— И все же вы спорите со мной.
— Вы совершенно правы. Пожалуйста, извините меня, мне нужно поговорить со взрослыми.
Я отворачиваюсь, но внезапно священник оказывается на скамье рядом со мной, дышит мне в шею горячим зловонным дыханием и настойчиво вкладывает что-то в мою руку.
Сжимая мое запястье так сильно, что мне становится больно, он шипит: — Вы ведь чувствуете, не так ли? Чума распространяется по вашей крови, как яд. Древний Змей пробуждается. Скоро он восстанет из бездонной пучины, чтобы исполнить пророчество и забрать ту, что была обещана ему, королеву, которая будет править рядом с ним в аду. Откажитесь от него, пока не стало слишком поздно! Покайтесь и спасите свою душу!
Я вырываюсь из его хватки и в шоке смотрю на него. Отец О’Брайен выглядит одержимым. Глаза выпучены, ноздри раздуваются, губы оттопырены, обнажая зубы, как у бешеного зверя.
Но затем он моргает и, кажется, приходит в себя. Его лицо проясняется. Священник отпускает мое запястье и улыбается.
— Идите с миром, дитя, — шепчет он.
Он крестится и направляется в противоположную часть святилища, исчезая за дверью в нефе.
Я разжимаю ладонь и вижу на ней четки, деревянные бусины которых стали гладкими от бесчисленных прикосновений во время молитвы.
Багровый луч света из одного из витражных окон падает на алтарь и мою руку, окрашивая бусины и маленькое металлическое распятие на конце в цвет свежепролитой крови.
Громкий хлопок! пугает меня.
Звук разносится по всему помещению, поднимаясь к стропилам, где затихает в шелестящем эхе. Осматривая
пустые скамьи, я пытаюсь понять, откуда доносится шум, пока не замечаю стену святилища за алтарем, где на кресте висел Иисус.Стена теперь пустая.
Большой деревянный крест лежит на мраморном полу лицом вниз, разбитый на куски.
Отколовшаяся голова Христа выкатилась из-под стола. Его пустые глаза обвиняюще смотрят на меня.
Мое сердце начинает бешено колотиться. Меня охватывает чувство, что я делаю что-то не то.
В освещенном уголке северного трансепта каменная статуя Девы Марии поворачивает голову и смотрит на меня. Святые на витражах, расположенных высоко на стенах, тоже смотрят на меня прищуренными осуждающими глазами. Из резных деревянных исповедален в конце алтаря доносится шепот, который становится все громче и громче, пока не превращается в оглушительный хор латинских литаний16.
В ужасе я закрываю уши руками.
На меня начинает давить что-то сокрушительное, как будто меня душит невидимая сила, полная злобы.
Я дохожу до конца скамьи, прежде чем сорваться на бег.
В тот момент, когда я выбегаю через парадную дверь на дневной свет, с крыши церкви взлетает огромная стая воронов, превращаясь в хаотичное черное облако.
Улетая, они издают резкие каркающие звуки, словно зовут меня по имени.
Часть третья
Реквием
Глава тридцать девятая
ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ
МЭЙВЕН
Я без остановки бегу обратно в поместье Блэкторн, размахивая руками и хватая ртом холодный ноябрьский воздух. Мне отчаянно хочется оставить церковь и ее мрачные видения далеко позади.
Когда добираюсь до дома, я вся в поту. Я врываюсь в дверь, бегу прямо наверх, достаю чемодан из шкафа, куда Кью убрал его, когда мы приехали, бросаю его на кровать и начинаю снимать одежду с вешалок.
— Беа! — кричу я в сторону открытой двери спальни. — Милая, иди сюда!
Через несколько мгновений она заходит в комнату. Озадаченная, дочь смотрит, как я ношусь между шкафом и комодом, запихивая все в открытый чемодан на кровати так быстро, как только могу.
— Что ты делаешь?
— Собираюсь. Мы уезжаем.
— Уезжаем?
— Да. Прямо сейчас. Иди собирай свои вещи, милая! Мы уезжаем следующим поездом.
— Почему? Что случилось?
Мой смех звучит безумно.
— Что случилось? Я скажу тебе, что случилось. Этот город сводит меня с ума!
Когда мысль о надвигающемся психическом расстройстве матери не заставляет ее сдвинуться с места, я прибегаю к логике.
— Нам нужно вернуться на Манхэттен. Мы и так задержались. Тебе пора возвращаться в школу. Все должно вернуться на круги своя.
— Но ты же забрала меня из школы.
Я резко останавливаюсь и смотрю на нее, сжимая в трясущихся руках свитер. Нервно сглатывая, я шепчу: — Что?
Стоя в дверном проеме в своем красивом бледно-голубом церковном платье и блестящих лакированных туфлях, Беа смотрит на меня с искренним недоумением и, возможно, с легким испугом.