Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Какое интересное приветствие, - кривит тонкие губы мужчина. – Я тоже рад тебя видеть.
У него в руках чертов арбуз. Он держит его как щит между мной и собой. И мне больше не хочется ягоду. Вообще любую, а не конкретно ту, что у мужика в руках.
– Ты готова? – он оглядывает меня с ног до головы, от носков ботинок до макушки, чуть напрягает уголки губ. Ковалевскому явно что-то не нравится, возможно мое приветствие, возможно, моя одежда. А мне не нравится он. Хорошо, что между нами все еще порог и мужик с другой его стороны.
Я захлопываю дверь мгновенно, лязгает тяжелая щеколда. Громко и сурово.
– Какого хрена, Доронин? – тяну медленно, стоит гудкам в трубке смениться коронным «излагай».
– Громова… - как-то обреченно и устало отвечает Глеб. – Нет никого больше.
– Не ври мне, - отбиваю неудавшуюся попытку навешать на уши лапши.
– Громова осень за окном. На редкость поганая, сырая и темная осень. Дерьма вокруг и без твоего «подарка» сегодняшнего хватает, просто…
– Мне не к спеху, - пожимаю плечами. – Могу подождать и до завтра, пока ты не найдешь кого-нибудь поп…
– Громова, - угрожающе рычит трубка. Почти страшно рычит. Грозно и строго. – Ты поедешь в морг с Мишей. Ты сделаешь то, что от тебя требуется. Ты…
– Иначе что? – обрываю я Глеба на полуслове. Ну в самом деле, что он мне сделает? Что он может?
Глеб берет паузу. Тишина в трубке мне не особенно нравится. Потому что Доронин думает. И додуматься он может до чего угодно.
– Иначе душу, - я прямо вижу, как смотритель усмехается. Как это жалкое подобие на нормальную улыбку, перекашивает его лицо, - ту, которую ты должна была извлечь сегодня, но не извлекла, ты, моя сладкая, будешь искать самостоятельно. С этим дерьмом будешь разбираться самостоятельно. Давно список проверяла?
Я щурюсь. Убираю мобильник от уха и лезу в приложение, чтобы, действительно, бросить короткий взгляд на список. Карина там. Все, как и было. Почти… Потому что адрес изменился. И что-то мне подсказывает, что новый – это морг.
– Гнойный, гнойный день, - бормочу себе под нос. Из динамика доносится согласный вздох.
– Просто съезди с ним, Эли, - тон Глеба меняется неуловимо, но резко. Теперь в нем понимание и согласие.
– Просто передай то, что находится внутри тела.
– Одним арбузом за это ты не отделаешься, Глеб, - обещаю я и нажимаю отбой, открываю дверь, чтобы снова наткнуться взглядом на Ковалевского Михаила и его почти ангельское выражение на физиономии. Благостное, дружелюбное, выжидательное и немного непонимающее.
Мне хочется закатить глаза, но я сдерживаюсь, потому что это только все усложнит.
Он… Он – светлый. Настоящий светлый. А у меня к такому типажу предвзятое отношение. Ковалевский слишком… хороший, слишком порядочный, слишком послушный, слишком любит правила. Настолько любит, что рядом с ним мне неуютно. А мне редко бывает неуютно.
– Рад, что ты передумала, - улыбается Ковалевский. И улыбка у него обычная, нормальная, искренняя, даже, наверное, ожидаемая. Но она лишь заставляет меня сильнее хмуриться. – Куда отнести? – он чуть приподнимает свою ношу, продолжая улыбаться, подтверждая лишний раз мое мнение о нем.
И я перехватываю чертов арбуз - пускать в квартиру Ковалевского совершенно не хочется – опускаю рядом с комодом, беру куртку и спешу на выход.
Ковалевский ничего такого мне не сделал, у него приятное и открытое лицо, каштановые волосы и карие глаза. Он почти всегда улыбается, старается быть джентльменом. Но… Но собственный опыт заставляет меня относиться к мужику настороженно.
Это не страх, не опасность, просто… настороженность, та самая «неуютность». Ковалевского такое отношение с моей стороны явно ставит в тупик.Ну да и черт с ним. В конце концов, Глеб прав – мне надо всего лишь вытащить немного той дряни, что находится сейчас в теле Карины и отдать мужику. На этом все. Мое вынужденное пребывание рядом с ним закончится.
– Расскажи мне, что случилось, - звучит в слишком светлой, бесшумной кабине лифта, пока мы спускаемся вниз. Звучит примерно так же, как «вы хотите поговорить об этом?». Ковалевский явно путает меня с кем-то. С кем-то более болтливым и менее осторожным. С инфантилочкой в беде.
– Я верю в Доронина и его способность складывать звуки в слова, а слова в предложения, - отвечаю, не сводя взгляда с табло, на котором мигают цифры этажей. Тетрисные цифры из пиксельных голубых квадратов. Кабина достаточно просторная, чтобы не усугублять мою неприязнь к этому мужчине. Но недостаточно просторная, чтобы я могла выдохнуть и поймать, ускользнувшее несколько минут назад чувство расслабленности.
Ковалевский шуршит одеждой, дышит, пахнет. У него приятный парфюм: что-то ненавязчивое, мягкое… Табачные и древесные нотки, возможно, кожа.
Он весь такой… Как уютный, плюшевый медведь. Участливый, заботливый, слишком опекающий.
– Убери колючки, Эли. Доронин толком ничего не рассказал, сорвал меня с другого задания, выдал только, что дело срочное.
– С другого задания?
Я хмурюсь, прикидывая возможные варианты. Силовиков у смотрителей в отделе не так много, сотня наберется с трудом. Де юре, как и остальные оперативники состоят в контроле, де факто… Хрен там было. В основном, Ковалевский и его братия ловят сбежавшие души, помогают в поисках потерянных или находящихся в труднодоступных местах, подчищают за новенькими или разбираются с бесами. Работают только в сцепке с собирателями, так какого…
– Лиз кажется, что за ней кто-то следит, - спокойно пожимает Ковалевский плечами, перестав сверлить меня взглядом, обрывая мысль. – Мы наблюдаем.
Мерцает на экране единица, робот сообщает, что мы приехали на первый, и двери открываются, выпуская меня в холл. Я нетерпеливо, слишком торопливо выскакиваю наружу, поворачиваюсь лицом к мужчине.
Вспоминаю скупые ответы в чате, которые успела просмотреть пока собиралась. Лизка не отписалась.
– Давно? – спрашиваю, всматриваюсь в спокойные глаза. Не знаю, зачем хочу это знать, но вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю задуматься о причинах. Ковалевский выходит из лифта, приближается, и мне приходится пятиться от него, в ожидании ответа.
– Около недели, может, чуть больше, - голос у Михаила мягкий, такой же мягкий, как и его лицо, парфюм, движения и шаги.
Кому могла понадобиться Нифедова? Она не самый сильный собиратель, забирает в основном стариков из хосписов, подрабатывает иногда флористом, на рожон никогда не лезет, йогой занимается, дворовых котов подкармливает, бабулек через дорогу переводит. Так что…
– Эли!
Нога соскальзывает и летит в пустоту, заставляя прогнуться в спине, на предплечье сжимаются жесткие пальцы. Рывок и меня впечатывает в Ковалевского, широкая, горячая ладонь ложится сзади на поясницу. Михаил разворачивает меня в сторону. Лицо спокойное, но руки не убирает, пальцы не разжимает, смотрит мне в глаза.