Бар «Безнадега»
Шрифт:
– Исход и Второзаконие, - киваю, снова улыбаюсь.
– «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Неплохо, по-моему. Есть конечно еще над чем поработать, но посыл в целом верный. Это можешь оставить и в это верить. Если хочешь, - улыбаюсь еще шире, рассматривая девчонку.
– От Матфея, - закусывает Лебедева губу и тянется к ручке дверцы, потому что мы уже приехали, машина стоит на месте, а водитель таращится на нас. Дашка выскальзывает из такси прежде, чем я успеваю сказать что-то еще. Тоже тянусь к ручке дверцы, но взгляд водилы заставляет на миг притормозить.
– Это все Гугл виноват и американцы, - пожимаю я плечами, несколько секунд наблюдая за работой мысли в голове мужика. Мужик очень старается.
А я все-таки дергаю на себя ручку и толкаю дверь. На таксиста уже плевать, потому что Дашка стоит почти рядом с моей машиной, все еще хмурится. И мне совершенно не нравится это ее настроение.
– Улыбнись мне, Ребенок, - пищит сигнализация. – Расслабься и поехали предадимся чревоугодию. Я сегодня еще не завтракал.
Девчонка кивает, садится на переднее сидение и улыбается мне как обычно. Знакомой и привычной улыбкой, снова становится беззаботной. Это не притворство, у Лебедевой с этим отвратительно хреново, просто она – ребенок, и удивительно легко переключается. Я везу Дашку в бургерную, где мы действительно объедаемся гамбургерами, выпиваем по огромному стакану кофе, а на десерт Лебедева уплетает свой кусок торта. Снова смеется, шутит и подкалывает меня. В школу я ее пирвожу только к третьему уроку, а потом возвращаюсь в бар, в свой кабинет, где на столе так до сих пор и стоит бокал, оставленный куклой. Но сосредоточиться не получается. Мысли почему-то снова возвращаются к Дашке и тому, что произошло сегодня утром. Надо купить ей новый мобильник, мне совершенно не нравится, что девчонка в любой момент может остаться без связи.
Но я все-таки заставляю себя закончить с бокалом куклы: снять с него то, что приведет меня сегодня ночью к ней в сон. Это несложно, скорее уныло, потому что требует сосредоточенности и внимания. Ну и заодно я лишний раз убеждаюсь, что девочка-цветочек не сумасшедшая и… всего лишь человек.
Жаль.
Безумно жаль. Было бы гораздо интереснее, если бы тут был какой-то подвох.
В бар я спускаюсь только ближе к семи вечера и застываю возле стойки, второй раз за этот день пытаясь справиться с собственным дерьмом.
За столиком у самого входа сидит Игорек. Сидит не один, сидит в компании Элисте Громовой, и, судя, по выражению лица собирательницы, достал он ее знатно.
Бесит.
Бесит так, что я почти готов спалить все вокруг к чертям собачьим. И дело не в Громовой, дело в Игоре. Он, сука, осмелился сюда вернуться.
– Игорек, - я застываю возле них, - я думал, мы друг друга поняли, но, видимо, стоит объяснить еще раз: катись нахер из моего бара, пока я тебе голову в задницу не засунул.
Игорь поднимает на меня застывший остекленевший взгляд, кривит губы и одергивает руку от ладони собирательницы.
Элисте тоже поворачивает ко мне голову, я не смотрю на Громову, но чувствую ее взгляд, чувствую так, будто она касается меня. Всего меня, а не только того, что на поверхности, и это странно.
Но с этим я разберусь позже, сейчас Игорь.
– Зарецкий, - едва слышно произносит он. – Я думал, «Безнадега» открыта для всех. Или ты переписываешь правила на ходу?
– Тебе не нужен этот бар, - качаю головой. – И ты испытываешь мое терпение.
– Чтобы что-то испытывать, нужно это что-то иметь, - кривится шавка совета. – Тебе не свойственна эта благодетель.
–
Игорь, серьезно, тебе пора. Тебе очень-очень пора, поверь мне.Мужик нервно передергивает плечами, хмурится, кривится, спина напрягается, но он продолжает сидеть на месте, взгляд перебегает с меня на собирательницу напротив, словно Игорек чего-то от нее ждет. Хотя, кто знает, может и ждет.
– Подумай, Элисте, - произносит мужик, наклоняясь вперед. – Все это не спроста, все это только начало.
– Обратись в Контроль, Игорь, - тихо отвечает девушка. – Если все действительно так, как ты говоришь, они разберутся.
– Они не верят мне. Они не слушают меня. Говорят, что это нормально, что это в пределах статистики.
– Волков…
– Волков занят отелями!
– почти визжит Игорь, заставляя мои брови поползти вверх, и краем глаза я замечаю, как вдруг деревенеют плечи Громовой, как она вмиг собирается, как сужаются ониксовые глаза. – И он… - Игорь не договаривает, трясет головой, снова смотрит на меня, потом опять на Элисте. – Если не веришь мне, просто…
– Я проверю, но это все, что я могу сделать.
Плечи Игоря опускаются, он расслабляется, откидывается на спинку стула и ерошит короткие волосы, на лице отражается какая-то эмоция… Надежда? Какое… какое убожество.
– Игорь, - цежу я сквозь зубы, - проваливай из моего бара.
Мужик вскидывает голову, резко поднимается, застывает напротив меня, острая, колючая улыбка искажает его лицо, натягивает мышцы лица, превращая эту улыбку в оскал. Очень самоуверенный и наглый оскал. Но за этой бравадой, за показным, убогим выступлением я ощущаю страх, усталость и отчаянье.
– Ты думаешь, что все знаешь, что все можешь, Зарецкий… - хрипло шипит мужик у моего лица. – Но что ты будешь делать, когда помощь понадобится тебе? Ты думаешь, тебя вытащит «Безнадега»?
Короткий, рваный смешок, почти безумный вырывается из его нутра. Похож на карканье простуженной вороны, скрипит в ушах гвоздем по оконному стеклу.
– Я думаю, что тебе надо проспаться, Игорь. А еще думаю, что ты тратишь мое время, портишь настроение посетителям и съезжаешь с катушек.
Он и правда выглядит, как безумец: в глазах нездоровый блеск, осунувшееся лицо, тени под глазами и потрескавшиеся, иссохшие губы, щетина. Его пальто застегнуто не на те пуговицы, шарф затянут так сильно, что еще немного и он задушит бывшего смотрителя, на брюках грязь почти до колена.
Он производит жалкое впечатление, с ним рядом неприятно стоять, не то что дышать одним воздухом, кажется, что можно заразиться вот этим всем. И мне совершенно неинтересно, что такого могло случиться с бывшим смотрителем, что за несколько месяцев из самоуверенного мудака он умудрился превратиться в жалкое подобие твари мыслящей.
Дело даже не в том, что он пришел сюда, не в том, что пытается провернуть за моей спиной какую-то гнусь. Дело в том, что, несмотря ни на что, он не может переступить через собственную гордыню.
Ему достаточно просто попросить.
Но Игорь скорее сдохнет, чем обратится ко мне с просьбой.
Что ж… Его проблемы. Хотя остатков света, что еще тлеют у мужика внутри, мне действительно жаль.
– Знаешь, Зарецкий, когда ты… - он обрывает себя на полуслове, хмыкает, а потом поворачивается и направляется к выходу. – Я желаю тебе удачи, выродок. Скоро, ты станешь так же одержим, как и я.
Дверь закрывается за его спиной, и смотритель исчезает на улице, оставив после себя желание догнать и вытрясти из него остатки души.