Ай Эм Промоутер
Шрифт:
Если продвижение этой идеи не составило больших сложностей, благодаря обширным связям и знакомствам Игоря, то при подборе техники возникли настоящие проблемы. Найти ретрокары было нетрудно, но вот договориться с владельцами стоило Яну изрядного количества нервных клеток. Упрямые коллекционеры требовали почти невозможных условий, миллиона подписок или загибали несусветные суммы за аренду автомобилей. Ян, как всегда, упрямо шел к цели и когда нужное количество машин было набрано, возникло новое препятствие. Дело в том, что по замыслу Яна ретро-пробка должна была захватить часть действительной проезжей части, то есть реально создать на улице пробку, причем не на какой-нибудь там заштатной улочке, а на Тверской. Само собой, это требовало согласования с городской администрацией. Глава управы района сначала с энтузиазмом воспринял идею «молодых художников», долго распинался о важности привлечения внимания молодежи к городским проблемам и прочем, но потом начал откровенно сливаться, не отвечал на звонки, секретарша говорила о каких-то срочных совещаниях. Кое-как его удавалось вылавливать
Домой Ян пришел озадаченный, хотел прямиком пройти в комнату, но его окликнули. Войдя в кухню, он увидел обычный праздничный стол.
– А у нас гости, – сказала мама.
Из-за холодильника показалась голова в рыжеватых с проседью завитках, а потом и вся тетя Надя целиком.
– Вот какой стал! Не узнать! – воскликнула она, тряся Яна в объятиях.
Пожалуй, во всей семье не было более жизнерадостного и веселого человека. Тетя Надя на всех праздниках была «душой компании». За новогодним или именинным столом она не уставала травить бородатые анекдоты и произносить не менее бородатые тосты. Причем делала она это с такой энергией, что шутки все равно казались смешными. Для нее ничего не стоило нарядиться в шубу и шапку деда мороза и до утра забавлять детей и взрослых. Ян не без основания полагал, что частичка творческой энергии и целеустремленности передалась ему именно от тети Нади. Последнее время всю свою необузданную внутреннюю силу и энергию тетя Надя бросила на обожание нового столичного мэра. После свержения, казалось бы, неизменного градоначальника и крепкого хозяйственника она возликовала и уверовала в грядущие изменения к лучшему со всей силой простого и честного человека. Причем вера ее не была аморфной и бездеятельной. Тетя Надя участвовала в предвыборной кампании и агитации, ходила в районе по подъездам распихивала в ящики политические программки, стояла у агитационной стойки на входе в метро. В общем, со своей стороны сделала все для победы нового, до той поры безызвестного кандидата. Ну или, по крайней мере, верила в это. Сейчас же она кипела радостью от встречи с племянником.
– Ну, рассказывай, чем занимаешься? – выспрашивала она, покрепче усевшись на табуретке, и тут же сама перебивала. – Да слышала уже! Ты у нас теперь кто? Импресарио? Ха-ха! А чего хмурый-то такой?
Ян, ни с того ни с сего, рассказал тете Наде о проблеме, с которой столкнулся. Она задумалась:
– Надо же, чего удумал? Мало тебе пробок, что ли, на улице? Вот Сергей Семенович новую программу запускает для борьбы с уличным движением… Слушай-ка! А давай я ему напишу. Ну, не лично, конечно. В приемную. А меня там уже все знают, так что, считай, почти лично. А?
– Да, не стоит, – сказал Ян, не столько потому, что не хотел беспокоить тетю Надю, сколько потому, что считал идею совершенно нелепой.
– А чего не стоит-то? Мне не тяжело. А Сергей Семенович человек понимающий, он и городу помогает, и жителям, и вообще хочет, чтобы в Москве все красиво было. Это твое шоу красивое будет?
– Очень, – кивнул Ян.
– Ну вот! Считай, сделано, – развела руками тетя Надя. – А теперь давай-ка пирога попробуй. Небось, соскучился по фирменному-то?
Неизвестно, сработало ли тети Надино письмо (в том, что оно было написано, Ян не сомневался) или просто сошлись звезды, но через два дня ему позвонила секретарша чиновника и сообщила, что документы подписаны. Про себя Ян возблагодарил небесных котов.
Вопреки принятому правилу, на арт-пробке Ян должен был присутствовать лично, слишком много было подписано обязательств и расписок за сохранность арендованных машин, чтобы позволить событиям развиваться самостоятельно. И, как очень быстро выяснилось, остался он не зря. Когда весь ретро автомобильный затор был выстроен и мероприятие должно было открыться, Ян увидел странное движение в самой гуще раритетов. Одна машина отчаянно пыталась вырулить и, как ни странно, это удавалось. Резкими, короткими рывками машина продиралась к выезду. Пока Ян не слышал душераздирающего скрежета металла о металл, но это был вопрос времени. Через сгрудившиеся автомобили он бросился к непоседливому водителю, но не мог его догнать, постоянно огибая длинные тела Ян отставал. Наконец, он приблизился настолько, что смог хорошо разглядеть движущийся автомобиль – старый «Москвич 412». Ян даже не помнил такого в списке машин. «Неужели случайно затесался? Идиот!» – подумал Ян, забегая сбоку, со стороны левой двери, и тут же, через кристально чистое стекло разглядел водителя. Ян замер. Тот самый гномоподобный старичок, что впервые привез его к входу на улицу! Он даже зажмурился, пытаясь отогнать видение, но в этом не было особой нужды. Старичок волшебным образом лавировал среди других автомобилей и удалялся, теперь Ян бросился за ним с еще большей скоростью, забыв про осторожность, прыгал прямо через капоты, сам не зная почему так хочет нагнать старика. Это был внезапный и неудержимый позыв. Каким-то инстинктом он понимал, что вместе со стариком от него уходит нечто важное, быть может, главное, и это нужно было остановить, ухватить любой ценой. Но было поздно. Драндулет вынырнул из замершего потока и влился в живой, в котором отыскать его было просто невозможно. Ян затравленно оглядывал уходящую вдаль реку механических коней.
Тоска, острая
и нестерпимая, как зубная боль, пронзила все его существо. «Зачем? Зачем он явился? Зачем сбежал?» – Ян готов был поклясться, что старичок его видел и нарочно скрылся. Его охватило какое-то истерическое настроение, он метался по улице и в то же время никуда не двигался. Он никак не ожидал, что живое напоминание о чем-то прекрасном, что было в его жизни, так сильно, так болезненно аукнется. Та волшебная улица, оказывается, и была самым главным, самым сокровенным в его душе. Просто он забил ее поглубже, спрятал от внешнего мира. «Спрятал ли? Или предал?» – внезапно Яна поразил этот вопрос. Нужно было скорее ее отыскать, очутиться на ней. Но как? Адреса-то у нее не было. Ян просто бросился в город, на свои любимые места, пытался успокоиться вспомнить то состояние, в котором обычно оказывался в том волшебном месте. Что это было за состояние? Предчувствие чуда. Обычного человеческого чуда, на которое был способен мир. Был способен! А Ян был способен его видеть! И отказался от этого, сам, по доброй воле. Заклеймил «детскими бреднями» и бросил. Как шальной, он отдергивал декоративные навесы на реставрируемых домах, пытался пролезть в темные подворотни, закрывал там глаза и открывал, надеясь, что очутится там, где больше всего ему хотелось. Все было тщетно. За навесами была только изъеденная временем штукатурка, а в подворотнях под ногами хрустели то ли пивные банки, то ли шприцы.К дому Ян подходил глубокой ночью, обессиленный и растревоженный. У подъезда, как сыч, сидел дядя Паша и молча курил. Не сознавая, что делает, Ян опустился на лавку рядом с ним и уронил лицо в ладони.
– Плохо? – раздался над его ухом сухой хриповатый голос.
Ян посмотрел на дядю Пашу, как будто впервые его заметил. Хотел встать и уйти, но дядя Паша ухватил его за рукав.
– Да подожди ты, посиди, отдохни. Может, поговорим, если хочешь, – сказал он.
– О чем? – устало спросил Ян.
– Да, хоть о чем! Разговор-то штука интересная, никогда не знаешь к чему выведет.
Почему-то Ян был уверен, что этот разговор «выведет» к тому, что дядя Паша стрельнет у него полтинник на бутылку пива, но было все равно, и Ян решил сыграть в эту игру.
– Вот почему так, дядь Паш, что люди не понимают, что для них главное, а когда понимают – уже поздно?
– А, вот ты куда решил завернуть! Это потому, что люди слабые, а соблазнов много. Вот хоть меня взять. Думаешь, я всю жизнь вот так? Был ведь мальчиком из интеллигентной семьи. В консерватории учился по классу фортепьяно.
Ян не верил своим ушам. Он вдруг представил дядю Пашу в концертном фраке за роялем, картина эта была до того нелепа, что Ян не удержался от улыбки. Дядя Паша заметил.
– Извини, – пробормотал Ян. – Я просто…
– Ладно, мне ведь самому смешно вспоминать… и горько, – дядя Паша закурил. – Да, был я музыкантом настоящим. Преподаватели хвалили… И была у меня мечта – написать концерт для фортепьяно. Композитор из меня, конечно, никакой был, но музыка сама приходила, из ниоткуда. Понимаешь? Просто слышал ее. Не мог не слышать. Думал даже переводиться на теоретическое отделение, но там своя кухня… сложности, да не важно все это. Главное, было у меня настоящее дело. Временами, знаешь, как будто в другой мир проваливался… Ну, в то время особо про такие дела не распространялись, в дурку бы упекли только так. Вот я и молчал. И, знаешь, счастлив был. Знал, что все получится. А тут как-то раз приходит ко мне однокурсник, говорит, халтура есть. На свадьбе поиграть. Баян-то у меня всегда был, так, для души, чтобы отвлечься, расслабиться. Ну, взялся я. Стипендия-то у студента консерватории тогда была… да и сейчас не лучше, поди… Отыграл вечер да полночи, заплатили четвертак. По тем временам это деньги были. Ну вот. Из гостей меня кто-то запомнил, пригласили еще, потом еще и еще. Понеслась, как говорится. Работа легкая, деньги хорошие. Да и нравилось мне, весело. И деньги нравились, чего греха таить. Ну и это дело, – дядя Паша выразительно щелкнул себя по горлу. – Стал я занятия пропускать, сочинительство свое вообще забросил. Все казалось, подзаработаю и спокойно сяду за самое главное. А тут раз, телега из консерватории – отчислили. И вторая сразу из военкомата. Хоть и в музроту попал, а все равно не сахар. Там не до симфоний с концертами было. Как вернулся, снова по свадьбам да юбилеям, а главное, слышать перестал. Как отрезало. Вот тогда мне мыслишка запала: продал я свой талант за четвертаки свадебные. Раз запил, второй. В больницу попал. Когда очнулся, понять не могу, кто я да зачем? Словно другим человеком стал. С тех пор и болтаюсь.
– Печально, – сказал Ян. – Но ведь как угадаешь, ну дописал бы свою симфонию, а она бы никому не понравилась?
– Не в этом дело, – махнул рукой дядя Паша. – Понравилась, не понравилась. Главное, продавать себя нельзя. Есть талант или там призвание, береги его. Продать всегда успеешь, а возврата нет.
– Получается, лучше нищим, но с талантом?
– Есть разница: продавать и зарабатывать. Понимаешь?
– То есть все те, кто что продает, – не зарабатывают. Типа, они просто барыги?
– Ну почему? Для кого-то торговать и есть призвание. А вот если такой в проповедники лезет – это уже неправильно. Вот что я сказать-то хочу, если нашел свое место в жизни, держись его. А заработать всегда сумеешь, с голоду не помрешь, одетый, обутый будешь.
– А если больше хочется?
– Тогда не ной, что жизнь несправедливая.
– А поправить-то все можно?
Дядя Паша пожал плечами.
– Ответов я не знаю. У меня у самого одни вопросы… Но я тут в старье рылся… похмелиться искал… и ноты старые нашел. Как будто что-то… Нет, знаю, что времени уже не хватит. А у тебя хватит.