Аромагия
Шрифт:
К счастью, меня не тревожили. Один раз кто-то робко поскребся в запертую дверь, однако настаивать не стал — потоптался несколько минут и ушел. Сочтя, что леденцы проявили бы большую напористость, я пожала плечами и вернулась к мылу.
Видеть никого не хотелось, и вообще не хотелось ничего. Ни кофе, ни сластей, ни даже масел…
Из «Уртехюс» я вышла только когда до ужина осталась четверть часа. И замерла на крыльце.
Дождь давно закончился, сквозь тучи даже проглядывало солнце. Наша улица, в обычное время тихая и малолюдная, сейчас наполнилась шумом и голосами. Горожане, обрадованные редкой
Как чудесно было бы гулять вот так — с мужем и детьми, покупать лакомства, болтать о пустяках. У меня никогда этого не будет, разве что Ингольву потребуется изобразить крепкую семью. И от этого хотелось плакать.
Я вернулась в «Уртехюс», надела аромамедальон, в который щедро накапала масел нарда, мускатного шалфея и сандала. Вдохнула густой сладковатый аромат, поправила волосы… И, стараясь ни о чем не думать, отправилась домой.
Дверь мне открыла молоденькая девчонка, в своем сером форменном платье похожая на воробышка. Пахло от нее лавандой и ромашкой — спокойствием и трудолюбием.
— Здравствуйте! — приветливо сказала она, глядя на меня из-под густой челки. Голосок у нее оказался под стать внешности: высокий и звонкий. — Вы к кому?
Я на мгновение оторопела, а потом сообразила:
— Вас только прислали из агентства?
— Да, — девушка неуверенно сделала книксен, явно стесняясь спросить, кто я такая.
— Я — госпожа Мирра, — сжалилась я над ней. — Жена хозяина дома.
— Жена?! — голубые глаза округлились. — Но господин Бранд сказал, что не женат!
Я несколько принужденно улыбнулась. Надо думать, свекор намеренно внушил новой горничной, что особняк принадлежит ему.
— Хозяин дома — полковник Ингольв, сын господина Бранда. А я жена Ингольва. Простите, может быть, вы позволите мне войти?
— Да, конечно! — девушка испугалась, сообразив, что наболтала лишнего. Торопливо посторонилась, снова сделала книксен. — А я — Ринд, госпожа. Простите, госпожа!
— Ничего, — рассеянно отозвалась я, оглядываясь. — А кто дома?
— Господин Бранд и господин Петтер! — добросовестно доложила девушка, слегка покраснев. От нее повеяло нежным ароматом майской розы, и меня захлестнула боль. Совсем недавно Уннер так же очаровательно розовела при имени Петтера.
— Благодарю, Ринд! — прохладно откликнулась я. — Вы можете быть свободны.
Девица испарилась, а я с тяжелым сердцем отправилась в столовую…
К ужину мой благоверный снова не явился, так что трапезничали мы втроем: я, Петтер и свекор. Сидеть за одним столом с юношей после всего произошедшего было неловко, но мне ничего не оставалось, кроме как изображать спокойствие.
И, разумеется, господин Бранд желал поделиться впечатлениями о последних событиях, с воистину слоновьим безразличием не замечая, как неприятна эта тема сотрапезникам.
— Вот додумалась же, мерзавка! — экспрессивно размахивая куриной ножкой, возмущался он. От него изрядно попахивало портвейном, так что в причинах говорливости (и пренебрежения манерам) можно было не сомневаться. — Надо же ей было это проделать у нас под носом! Надумала сдохнуть — так иди сразу в канаву, и делай с собой, что хочешь!
Мы
с Петтером угрюмо молчали, глядя каждый в свою тарелку, а господин Бранд живописал, как, должно быть, билась в конвульсиях Уннер. И это прямо на пороге нашего дома! От смакования тошнотворных подробностей ком стоял в горле, а жадное любопытство Сольвейг, которая внимательно прислушивалась к рассказу, вызывало омерзение.Представляю, каково было Петтеру это слушать!
Юноша казался странно повзрослевшим, будто сегодняшний день состарил его лет на пять. Он ел, не поднимая глаз, и боль выдавал только запах — холодная полынная горечь и раскаленный металл.
Наконец я не выдержала: отложила столовые приборы, стремительно поднялась.
— Благодарю, я сыта. Поднимусь к себе, голова болит. Спокойной ночи!
И стремительно вышла…
Ванну этим вечером я принимала дольше обычного. Нард, роза и лаванда сняли боль и навеяли сонливость, но душевного успокоения не принесли. Выбравшись из воды, я накинула халат и прошла в спальню.
И первое, что увидела — Ринд, стоящую на коленях у стены. Не замечая меня, девушка что-то сосредоточенно делала, и я, приблизившись на цыпочках, заглянула ей через плечо. Ринд зачем-то запихивала в розетку клок ваты.
— Что вы делаете?! — удивилась я во весь голос.
Ринд дернулась, вскрикнула, испуганно обернулась…
— Госпожа Мирра! — придушенно выдохнула она. — Ой, простите! Я просто…
— Просто — что? — уточнила я, подняв брови. Неужели девица пыталась навести порчу?
— Я затыкала розетку на ночь, — пискнула Ринд. — Ну, чтоб электричество не вытекло!
Слово «электричество» она произнесла по слогам, с явной опаской и благоговением.
Каюсь, я расхохоталась. Я понимала, что это попросту истерика, но никак не могла остановиться.
Надо думать, Петтер услышал странный шум. Распахнул дверь, ворвался в комнату… И замер, во все глаза глядя на меня, покатывающуюся со смеху.
Впрочем, раздумывал он недолго: быстро набрал стакан воды, похлопал меня по щекам и заставил выпить. Пахло от него так знакомо и приятно, что у меня потеплело на душе.
— Ох, спасибо, Петтер! — с чувством поблагодарила я, немного оклемавшись.
— Что случилось? — встревоженно спросил он, посмотрев на едва не плачущую Ринд.
— Ринд решила заткнуть розетки на ночь, — объяснила я. Смех все еще рвался наружу. — Чтобы электричество не вытекло.
Девушка опустила глаза. Щеки ее заливал бурачный румянец.
— Простите, — придушенно попросила она, и я опомнилась. Совсем застыдила девчонку!
— Ничего страшного, — улыбнулась я.
— Давай, я расскажу тебе об электричестве, — великодушно предложил Петтер, распахивая дверь перед Ринд. — Нечего его бояться!
Она просияла, кивнула, потом бросила на меня опасливый взгляд.
Я кивнула, заставляя себя не выдать… ревности?
Они ушли, а я все сидела, невидяще глядя на пламя камина. По стенам метались тени, за окном завывал ветер… Я грела руки у огня, чувствуя себя бесконечно одинокой.
Ночью я почти не спала. Ни масла, ни книжка, ни даже теплое какао не помогли. Я крутилась со стороны в сторону, чутко прислушиваясь, не раздастся ли в коридоре тяжелая поступь мужа. И только ближе к рассвету забылась тревожным сном…