Апшерон
Шрифт:
– Вот вам мой добрый совет, товарищ Бадирли, - продолжал он.
– Когда принимаетесь за какое-нибудь дело, будьте решительным. Колебания делают человека трусом.
Когда машина дошла до мощеной булыжником дороги, клубы черной, как туча, пыли заслонили все, не давая видеть даже на шаг вперед. Подхваченный ветром мелкий гравий бился градом о наглухо закрытые стекла машины. Шофер включил фары, но и это не помогло, - различить дорогу все равно было трудно.
– Что это? Вот уж подлинно какое-то светопреставление, - сказал хмурясь Кудрат и добавил: - Надо бы ехать другой дорогой.
– Везде так, товарищ Кудрат, - отозвался шофер.
– Придется
Они остановились. Несколько минут прошло в молчаливом ожидании. Но пыль попрежнему клубилась вокруг тучами.
– Давай поедем потихоньку.
Машина опять тронулась. Глядя в боковое стекло, Кудрат начал командовать.
– Чуть вправо. Теперь влево... Постой, ничего не вижу... А-г-а, теперь видно куда ехать, давай скорее...
Наконец они выбрались на асфальт. Облако пыли и здесь застилало все кругом, но сама дорога была видна лучше. Шофер поехал быстрее, и вскоре они добрались до берега. Кудрат и Бадирли вошли в сторожку, где обычно собирались команды баркасов.
В небольшой комнате, наполненной табачным дымом, стоял невероятный галдеж. Капитаны баркасов, собранные сюда по приказу Кудрат, вели между собой горячий спор. Из отдельных фраз Кудрат понял, что речь идет о предстоящем выходе в море. Спорящие не сразу заметили управляющего. Перебивая друг друга, они винили во всем мастеров, которые оставались на буровых в шторм и непогоду. Когда стоявший у окошка низенький и полный капитан знаком указал на остановившегося в дверях Кудрата, мгновенно наступила тишина. Несколько человек встало, уступая место управляющему,
– Сидите, сидите!
– остановил их Кудрат.
Он достал папиросу, щелкнул автоматической зажигалкой и, сделав две-три глубокие затяжки, обвел капитанов испытующим взглядом. Почти все они были молодыми людьми.
– Я вижу, ребята, скучно вам без дела, - начал он шутливо.
– Против воли я никого не принуждаю выйти в море. Кто вызовется сам, добровольно, тот и пойдет. Предупреждаю: требуются выдержка и решительность!
Из полутемного угла послышался голос капитана "Чапаева":
– Я все-таки опытнее других. Разрешите мне!
– "Разрешите..." - усмехнулся Кудрат.
– Зачем спрашивать у меня? Вот откуда должно исходить разрешение!
– и он рукой указал на сердце.
– Трудновато, товарищ Исмаил-заде... Когда я отвозил старика Рамазана, чуть не пошли ко дну. Подбрасывало так, что головами облака задевали...
– Знаю, - отозвался Кудрат, дымя папиросой.
– Но буря длится четвертый день. Возможно, что наши товарищи работают без воды и без хлеба. До сего времени они сами не давали согласия на подвоз провизии. Но вы представьте на минуту себя на их месте! Голодные, усталые, а работу не прекращают... Так кто же хочет ехать добровольно?
– Все!
– воскликнул стоявший у окошка низенький и полный парень.
– Все!
– раздались голоса.
– Я готов!
– заявил капитан "Чапаева".
"Молодец", - подумал Кудрат, с улыбкой глядя на него и спросил:
– А ну, скажи, как ты подготовился?
– Как? Взял длинную веревку.
– Это для чего?
Капитан засмеялся:
– Или доставлю старику Рамазану продукты, или повешусь...
Кудрат сразу стал серьезным:
– Совсем не к месту твоя шутка!
– Хорошо, товарищ Исмаил-заде, скажу без шуток... Нельзя будет вплотную подойти к буровой, поэтому и нужна веревка. Придется привязывать к одному концу веревки круги колбасы, головки сыра, консервные коробки и забрасывать на мостки.
Не знаю только, как с хлебом быть... Я беру с собой еще длинный канат, чтобы прицепиться. Иначе любая волна отбросит меня на полкилометра от буровой..."Ну, этот справится!" - обрадовался Кудрат.
– А вы подготовились?
– обратился он к другим капитанам.
– Кто не может положиться на собственную сноровку, пусть скажет заранее...
На этот раз никто не откликнулся.
– Труднее всего, конечно, добраться до сто пятьдесят пятой. Придется пройти по открытому морю два с лишним километра. Добираться до остальных легче. Случится что-нибудь - можно выбраться на берег и вплавь. Пусть двое из вас на всякий случай держат наготове баркасы у пристани. А остальные не мешкая отправляются на буровые.
Не прошло и четверти часа, как продукты были выгружены из машины, распределены по указанию Бадирли, и баркасы один за другим вышли в море.
Впереди всех шел "Чапаев".
Стоя на пристани, Кудрат с тревогой глядел на море. Прислушиваясь к бешеному вою ветра, он не отрывал глаз от "Чапаева".
– Товарищ Кудрат, - говорил срывающимся от ветра голосом Бадирли, ухватившись обеими руками за фуражку, - почти все эти ребята - фронтовики, не то видели... Моря они тоже не боятся. А вот как причалить и перебросить на буровые продукты - это их беспокоит...
Управляющий молчал. Клокотавшее в бешенстве море словно хотело вырвать пристань из-под ног Кудрата. Огромные волны с могучим ревом бились о берег.
То ныряя и скрываясь из глаз, то взлетая высоко на гребни волн, "Чапаев" и следовавшие за ним баркасы упорно прокладывали себе путь.
– Доплывут...
– с уверенностью сказал Кудрат.
5
На буровой Рамазана никто и не думал, что придет баркас. Вся бригада надеялась только на одно: буря скоро утихнет. Работа не прекращалась ни на минуту. В эти штормовые дни долото углубилось на четыреста двадцать метров. Стало быть, не сегодня - завтра глубина забоя достигнет трех тысяч метров, и скважина будет готова для эксплуатации. По правде говоря, такие темпы оказались неожиданными и для самого мастера Рамазана. Работа изнурила и его, и рабочих.
Лица у всех побледнели, осунулись. Мучил не столько голод, сколько жажда. Но как ни тяжело было, все же одно обстоятельство подбадривало и утешало всех: скважина заканчивалась бурением раньше, чем ожидали, - на месяц и два дня до срока. В такую страшную бурю бригада лицом в грязь не ударила. Все сознавали это, хотя об этом и не было сказано ни слова. Люди стойко переносили голод и жажду, они отвечали неизменным "нет" на предложение мастера Рамазана пойти соснуть хоть немного. Рамазану не было необходимости вести среди таких людей агитацию. Да и что мог сказать он Васильеву, Джамилю, Таиру, Лятифе? Не хуже самого Рамазана понимали они, где и для чего работают. И странное дело: за время бури ни Таир, ни другие ни разу не видели старого мастера хмурым или озабоченным, хотя и было от чего прийти в уныние. Рамазана будто подменили. Старик стал порывистым и быстрым, как сокол, простым и добродушным, как ребенок, и точно таким же, как родной отец Таира, шутником и балагуром. Перемена, происшедшая в нем, сперва показалась Таиру искусственной. Он думал, что Рамазан старается своим видом подбодрить людей. Но скоро убедился, что таков уж характер этого человека: чем напряженнее обстановка, тем бодрее и веселее чувствует он себя. И Таир вместе со всеми беспечно смеялся шуткам старика, забывая усталость.