Анюта
Шрифт:
Самое страшное было в те годы - займы. Займами задушили. Приезжали уполномоченные из района, ходили по хатам и уговаривали подписаться то по случаю праздника, то еще к каким круглым датам. Народ прятался. Особенно опасались своего Карпа Василича, его хитрой ласковости. Нагрянет, бывало, на ферму с конторскими, соберет доярок в подсобку и не выпускает, пока не подпишет.
– Куда вы меня подписываете на пятьсот рублей?
– ахнет бедная баба.
– У меня дети разутые, раздетые.
– Никто тебя не заставляет, у тебя сознательность есть или нет? вкрадчиво увещевает Карп.
– Ты жена фронтовика, он жизни
И вот уже все доярки горько плачут - и от его ласкового голоса, и от воспоминаний - о мужьях, сыновьях, братьях. И подписываются.
– Разбередит душу, потом пристыдит, потом припугнет, сатана!
– ругалась Настя.
– Домой баба придет, одумается: что я наделала! На одно доброе слово купилась. Много ли нам нужно: не лается, не дерется, много ли мы слышали добрых, человеческих слов?
Вот Доня молодец. Ничего не подписывала, только кукиш им показывала. Я, говорит, вдова, у меня двое детей на руках, это вы должны мне помогать, если по правде.
Счетовод переглянулась с Карпом:
– Во нахалка какая, ей государство пенсию платит на детей, а она еще помощи требует.
– Велика ли та пенсия? Сорок рублей, а буханка хлеба на базаре стоит пятьдесят, - не удержалась Настя.
– А ты бы, голубушка, помолчала, - сердито покосился на нее Карп.
– Вот уж у кого язык воистину враг.
– А чего мне молчать?
– не унималась Настя.
– Друг или враг, а язык у меня есть, ни к кому за словом в карман не полезу, уж скажу так скажу, от души.
Карп Василич грустно вздохнул, посетовал и удалился прочь со своею свитою. А Настя послала ему вслед легкий матерок. С ужасом и восхищением смотрели на нее бабы: никого не боится, никто ее не переговорит, даже сладкоголосый Карп.
После каждого заема Настя ругала куму за то, что снова поддалась на уговоры.
– Сама не знаю, что со мной сделалось, какое-то затмение, оправдывалась кума.
– Ума не приложу, как теперь заплатить и налоги, и заемы?
– Ум надо было раньше прикладывать, когда они тебя обрабатывали, сердилась Настя.
Но Анютина мать очень придумливая и, когда искала - всегда находила. Однажды вечером она им сказала:
– Я знаю, девки, как мне заработать, будет у нас своя копейка.
– Ну-ка, ну-ка?
– недоверчиво посмеялась Настя.
Как-то Любаша привезла списанную железнодорожную шинель, обещала и еще добыть на складе. А за картошку можно и новые. Хлопу* льняного сколько хочешь бери в колхозе, бригадир сказал, все равно он никому не нужен.
– Буду шить бурки, - решила мамка.
– Это сейчас самая ходовая обутка.
Оказывается, она уже давно приглядывалась на базаре: валенки и сапоги стоят почти тысячу рублей. Кто их купит? Народ приспособился шить стеганые бурки, на них плели лыковые калоши, а умельцы обшивали подошвы резиной.
Долго не думая, Анюта с матерью сшили пару бурок, потом другую. Получились культяпистые, но для себя, для Насти с крестным. Потом их бурки стали аккуратными, ладненькими. хорошо продавался товар - на базаре встать не давали. Ходили к ним даже из дальних деревень, слезно просили сшить поскорее. Часто не хватало материала. Любаша не успевала присылать старые шинели.
И пошло у них дело. Бывало, прибегут с утренней дойки, едва успеют наскоро перекусить - и мамка
садится за машинку, Анюта кроит, стелет хлоп, настегивает. Вдвоем спорно работалось.Зайдет Настя и напомнит: в это воскресенье надо бежать на базар, соль закончилась, без хлеба уже две недели сидим. Значит, после вечерней дойки они с матерью будут шить за полночь, чтобы сострочить пар десять к базару.
Работа была для них спасением. Эта работа заставляла забыть о себе. Раньше не успеешь коснуться головой подушки - горькие воспоминания обступают со всех сторон, тесно от них и не вырваться прочь. Но когда едва доносишь себя до постели и падаешь замертво, никакие дурные мысли не страшны.
Иногда поздно вечером, закончив свою работу, Анюта шла проведать Настю с крестным. Соседи тоже готовили к базару свой товар. Дядя Сережа плел ивовые корзины или, зажав коленями ручную мельницу, терпеливо скрежетал, водя крутелку то одной, то двумя руками. Анюта знала по себе, какая это надсадная работа: сидишь-сидишь часами, руки отваливаются, а муки набежит от силы с горсточку.
Настя терла картошку для закваски, дрожжей ведь не было.
– Вот хорошо, что надумала зайти, у меня рук на все не хватает.
– и Настя бросалась к печке, из чугуна вываливала в дёжку дымящуюся картошку.
Сердито отворачиваясь от пахучего пара, Настя изо всех сил лупила в дёжку толкачом. Толкач хвыхал и глуховато постукивал о дно. Потом Анюта подлила в дёжку холодной воды, насыпала две горсти муки. Натерла картошку и в картошку сыпанула муки.
– Учись-учись самогоночку затирать, пригодится в жизни, - приговаривала крестная.
– Не слушай, доча, ничему хорошему она тебя не научит, - смеялся дядя Сережа.
– Поздно, крестненький! Я давно уже всему научилась и хоть завтра могу самогонку поставить, - хвалилась Анюта, размешивая тертую картошку с мукой.
– Да ну?
– Ну да! Вот сейчас приготовлю дрожжи, надо поставить их в теплое место, они быстро закиснут, запыхтят-запыхтят... А Насте в дёжку с картошкой надо подлить кипяточку, заварить - и пускай остывает. Потом туда дрожжи бух! И пусть работает. Отстоится, отработается, потом разлить по чугунам - и можно гнать.
– Молодец!
– хвалила Настя.
– Ставлю тебе по самогонке пятерку.
Анюта не раз видела, как гонят самогонку, но это уже неинтересно. Гнали ее по ночам, украдкой, в старых землянках. Всю ночь топились там печи, прели в печах чугуны, и по желобкам бежала самогонка, капая в кастрюлю. Настя за ночь прогоняла пять чугунов, с чугуна брала по два литра.
– А сколько муки надо, крестная?
– выспрашивала любознательная Анюта.
– А чтоб хорошая получилась, надо на пять литров пять килограммов.
– У тебя хорошая, Настя, - от души хвалила Анюта.
– Вся деревня говорит: у Насти как слеза, и опохмеляться не надо, никогда голова не болит.
Крестная на похвалы была не падкая, принимала похвалы как должное: да, хорош товар, не понесет она чем зря людей травить. В этом была немалая заслуга и дядь Сережи. Он, как инвалид, на колхозные работы не ходил, столярничал, плел корзины. Но особенно по весне сам Карп ему кланялся: "Помоги, Федотыч". Трактористов и механиков в колхозе осталось - по пальцам перечесть. Только им Карп выписывал на трудодни хорошую рожь. Остальным проросшую, никуда не годную.