Анюта
Шрифт:
– Ну ладно, ладно, - бормотал Витька, виновато поглядывая на сестру. Я и не хочу совсем, так просто спросил.
– Я вам картошек в обарочек сварила, давайте ешьте быстренько, пока горяченькие, - суетилась мамка.
Сначала они обрадовались: что это такое - "в обарочек", "в обарочку"? Оказывается, в обарочку - это с пылу с жару. Когда разломишь картофелину, а из нее вырывается облачко густого, пахучего пара. Так они, морщась и обжигаясь, ели. В обарочку и вправду терпимей без соли.
– Сходите сегодня к Доне, она велела зайти, когда батька уедет, говорила мамка.
Домна
Сначала Анюте было совестно, когда Домна, зазвав их к себе, украдкой совала ей в сенцах три скибочки хлеба, соли в бумажке, а то и целую селедку. Но голод сильнее стыда. И крестная ее утешала:
– Чего это тебе стыдиться, ты ж не задаром гостинцы берешь: ты чуть не каждый день с ее Федькой нянькаешься. Что бы без тебя Донька делала?
Но Анюта любила нянчиться с Феденькой, значит, это вовсе не работа, а удовольствие. Бывало, возвращаются они с Витькой домой, а мамка уже с порога спрашивает:
– Ну что, дала вам Доня хлебушка?
Анюта ей докладывает, что Витька уже свою скибочку съел, а она только соль полизала. Мать проворно прятала свою долю, чтобы отдать завтра Витьке, а Анюта оставляла ему половинку своего куска. Уж очень страдал малый без хлеба. Они бы с мамкой как-нибудь протянули на картошке, но из-за Витьки каждый день без хлеба был мукой.
Перед Пасхой мать стала подумывать, у кого бы занять до осени фунта три-четыре муки. Не сидеть же им в такой праздник за пустым столом, надо детям хотя бы по блинку спечь.
– Где ты займешь сейчас? Если у кого и есть последнее, кто тебе даст? сомневалась Настя.
– А вон дед Романёнок, говорят, ездил на заработки со своими девками. Он нам все-таки родня, хоть и дальняя.
– Он с тобой роднился, когда Коля был председателем, а сейчас ты ему не нада. Не клуми голову, не связывайся с Романёнком. Лучше давай так сделаем: нагоним самогоночки и сбегаем на станцию. Что нам стоит пробежаться пятнадцать километров - одна нога здесь, другая там.
– Нет уж, кума, не с нашим носиком зернышки клевать, не с нашей совестью самогонку гнать, - грустно говорила мамка.
И напоминала куме, что еще одну бабу, с Милеева, засудили за самогонку. Свою надежду перехватить до осени хотя бы фунт-другой муки она не оставила и как-то в разговоре с дедом к слову намекнула. А тот возьми да и согласись: пожалуйста, говорит. Мамка удивилась и обрадовалась, подумала, что по доброте душевной, по-родственному.
– Дядь, ты не думай, я же не за так, осенью отдам тебе все до грамма.
– Это само собой, - отвечал Романёнок, глядя куда-то в сторону.
– Но у меня, понимаешь ты, в чем дело... дрова кончаются. Дров дюже много идет. И я бы тебе, Сашка, дал мучицы со всем моим удовольствием, если бы ты мне привезла дровец.
– Как дровец? На чем?
– не поняла мать.
Дед только плечами пожал: дескать, на чем хочешь, хоть на себе. И тут до матери дошло. она нахмурилась и сердито уставилась деду под
ноги. Так они и разговаривали, не глядя друг на друга. Анюта наблюдала со стороны эту сцену и про себя грустно вздыхала: не видать им на Пасху ни блинцов, ни хлебушка.Простившись с дедом, мать так понеслась к дому, что Анюта за ней не поспевала. Ни словечка не вымолвив, сжав губы в ниточку, направилась сразу к Настиному двору и выкатила старую тележку. Намучившись таскать на себе дрова, крестная приделала к тележке оглобли и приспособилась запрягать корову.
Анюта сразу все поняла и взмолилась:
– Мам, не надо! Суббонька чуть живая, я лучше сама впрягусь и привезу ему эти дрова.
– Хоть ты не терзай мою душу!
– закричала мамка.
Отправили Витьку за Романёнком, тот сразу прибежал, очень довольный. Заткнул за пояс топорик, и они отправились в лес.
– Много не накладывай!
– сурово предупредила деда мамка.
– Корова сильно отощала за зиму.
– Га! На твоей корове только пахать и дрова возить возами, а не на этой тачке!
– хохотнул Романёнок.
Суббоня и вправду вышагивала бодренько. откуда у нее только силы брались? Они изо всех сил помогали, подталкивая тележку. Все-таки дед, паразит, нагрузил с верхом. Но с мамкой не поспоришь.
– Хватит!
– и решительно сбросила часть.
И Романёнок промолчал. Везти как будто недалеко, но тяжело было толкать в горку. А пока через речку протащили тележку - умучились. Не столько Суббоня, сколько они втроем привезли дрова Романёнку. Сам он вышагивал впереди и на них не оглядывался: мол, моя работа закончилась, а остальное меня не касается. Мать тоже не взглянула на него ни разу.
Они быстро свалили дрова у забора, развернулись и уехали. Даже не стали дожидаться, пока дед отвесит муку. Витьку потом прислали за этой мукой. больно дорого она им стала. А тут еще Настя поджидала их на дороге, уперев руки в боки. Она уже и рот раскрыла, чтобы как следует отчехвостить куму. Но кума сама взмолилась, чуть не плача:
– Ой, Настя, молчи, мы еле живы! Я и сама не рада, дура набитая. Погляди, у меня руки дрожат, и детей, и корову надсадила.
И Настя пожалела ее, весь свой гнев перенесла на Романёнка. Но, выпрягая Суббоньку, не удержалась, предупредила куму:
– Ты думала, отдашь ему долг, и спасибо? Нет уж, милая моя, он с тебя за это одолженье все жилы вытянет, а потом еще не раз вспомянет.
Так оно и вышло, как Настя сказала. На этом дело не кончилось. В воскресенье на Троицу сели они завтракать. Завтракали по-праздничному блинами с простоквашей. Вдруг заходит к ним романёнкова девка, села на сундук. Они удивленно на нее поглядели: никогда она к ним не ходила.
И мамка пригласила ее к столу! Анюта с беспокойством поглядывала на тонкую стопку блинов, оставленных Насте и крестному. А эта краснощекая, мордастая Полька как ни в чем не бывало подсела к столу и стала уписывать, как будто три дня не ела. Они же, романята, каждый день хлеб едят и блины, не то что другие.
– Знаешь, зачем я к тебе, теть Саш?
– жуя, сказала Полька.
– Батька прислал. пойдем-ка завтра огород вспашем на твоей корове. Там немножко осталось, один краешек, под гряднуе.