Анюта
Шрифт:
Все "Карп Василич" да "Карп Василич". Как тех битюгов немецких, их с борозды не свернешь. Никто из них не спросил: бабы, а зачем нас погнали в такую распутицу, ведь зерно не завтра нужно, вернутся лошади со станции, погода восстановится?
Пришли они домой чуть живые. На обратном пути их как следует дождь прихватил. Затопили печку и весь вечер сидели возле нее, нахохлившись. Мать с Настей поглядывали на Анюту с тревогой:
– Ну чего загорюнилась? Говорили ведь тебе: не ходи! Хоть кол на голове теши, все равно по-своему сделает.
Они ее ругали и ругали, а у нее даже не было сил отвечать, так она замучилась. Когда укладывались спать под печку, Анюта вдруг сказала:
– Наш батя никогда
Мать, прежде чем погасить лампу, удивленно поглядела на нее:
– Как это зачем? Позвонили же из Мокрого, приказали срочно забрать.
– Лошадей жалко, - хохотнула крестная.
– А мы что будем делать? Бабы дармовое тягло.
Бараны вы, а не тягло, сердито думала Анюта, поворачиваясь к ним спиной, вас погонят, вы и на станцию побредете и на своей хребтине семенную картошку перенесете. В ней зароптало неведомое раньше возмущение, или чувство справедливости. Казалось, стоило бабам немного пошуметь и вразумить Карпа Василича: Карп Василич, что ж ты делаешь, людей беречь надо!
– и он обязательно одумается.
Начали пахать. Председатель и личных лошадей отобрал на пахоту. Домнин батька как слезно молил - хотя бы на ночь оставлять коня, но Карп Василич и слушать не стал. И правильно напророчили себе бабы: кроме как на них, пахать не на чем. На каждую голову бригадир норму наложил: несколько соток в день под лопату вскопай. ползком, а сделай!
Доярок сначала не трогали, потом стали гонять и доярок. и на них норму наложили, поменьше, чем на других. Карп Василич совсем помешался на плане. Чтобы план вытянуть, он всю школу на сев бросил - и учителей, и старшеклассников.
Тут уж даже терпеливая, боязливая Анютина мать зароптала. Поропталапороптала потихонечку дома - и легче стало. А Настя куда только не посылала Карпа Василича, да так громко, что соседи слышали. Теперь на свой огород и часа не оставалось. Одни Анюта с Витькой копали понемножку под грядное. Даже темнота не могла прогнать их с огорода.
Вот как-то видят они - бабы на корове пашут. Все-таки быстрее, чем под лопату. Запрягли и свою Суббоньку. Мамка стала за плуг, Настя тянет за узду. Суббонька сначала не поняла, чего от нее хотят, головой мотает и ни с места. А когда до нее дошло, подняла рога и затрубила, возмущенно так затрубила дескать, совесть у вас есть? Но пришлось ей, голубушке, и пахать, и дрова на себе возить.
А тут зашла соседка Алена и говорит им:
– У меня тоже корова норовистая, да и жалко животину. давайте скооперируемся: моя сестра да мы втроем...
– Скотину пожалела, а себя не жалко?
– ворчала Настя.
Скооперировались. И так вспахали три огорода. Алене даже картошки дали на семена. Жалко ее: двое маленьких детей, мужика убили еще в сорок первом.
Как-то Танюшка в школу не пришла. Анюта сразу после занятий решила проведать, что случилось. А ничего не случилось, они огород пахали, и тоже на себе. Двое братьев и мать впряглись в упряжку, а Танька за плугом шла. Анюта поглядела издали, голову повесила и побрела домой. Ее и Витьку берегли, не заставляли плуг тягать.
Наскоро перекусила Анюта - и на огород с лопатой. И Витьку погнала. Настя сделала ему веревочный мячик, и он теперь вечерами бегал с мальчишками по улице, лупил по этому мячу гладко выструганной дощечкой-битой. Не время сейчас для лапты, летом наиграешься, строго отчитала его Анюта. Они с Витькой порядочный кусок под гряды вскопали. Мать надеялась посадить и капусты, и огурчиков, и луку. Все как у бабули было. Любаша обещала привезти семян.
Как ни уговаривал и ни стращал Карп Василич, все равно колхозники копали украдкой свои огороды. Только когда завиднелся край у пахоты, починили старенький
трактор. Бабы обрадовались: значит, будет им подмога, а может, Карп смилуется и разрешит допахать огороды на железном коне.Вечером Настя принесла новость: молодые трактористы поругались в конторе с председателем. Васька, сосед их. Ему всего шестнадцать лет, но он еще до войны пахал с отцом, возле отца и научился. Сережка с Прилеп, тоже сын тракториста. Домнин брат - он успел окончить курсы трактористов до войны. И еще один парень с Рубеженки, недавно демобилизованный, танкист. Вот они вчетвером возились-возились и собрали из ничего этот трактор. Пахали на нем день-другой. Вдруг заявляются к Карпу.
– А женишок твой такой смелый!
– поддразнивала Настя крестницу. Говорит Карпу: "Карп Василич, разрешите по ночам пахать свои огороды". Карп на него как вытаращится, у него зенки выпуклые, как у рака: "Ну, ребятки, вы много чего захотели. когда это было, чтобы на тракторе пахали личные огороды. это строго запрещено. где я вам горючки наберу?" Ему бесполезно напоминать, черту лысому, что у баб кровавые мозоли от лопат, сколько они ему горючки сэкономили. Домнин брат разозлился и говорит: "Кому все можно, Карп Василич, а кому - нет: бригадир втихаря пахал ночью на колхозной кобыле и дочке своей вспахал огород". Карп набычился, руками в стол уперся разговор окончен! Так и выкатились ребята на крыльцо ни с чем. Васька с Сережкой сказали - уедем, после школы и на год здесь не останемся, пускай Карп сам пашет на тракторе.
– Какие молодцы, - похвалила Анюта.
Она очень Ваську зауважала и больше не сердилась, когда крестная ее сватала за соседа. И правильно сделают парни, если уедут в ФЗО. И она уедет обязательно, нынче же осенью. Как только дом будет готов и мать с Витькой переберутся из норы в настоящий дом.
Анюта в сердцах самой себе пообещала. А дом потихоньку рос и рос и вдруг вылупился на улицу пустыми окнами-глазницами. И как только стены крепко стали, однажды утром заявились Любка с Толиком. За спиной Толик нес... короб не короб, что-то большое и плоское, перевязанное веревками. Они так засмотрелись на этот странный предмет, что и про нового родственника забыли.
– Вот!
– Любка бесцеремонно поворотила муженька спиной.
– Всю дорогу тряслись над ним, ночью не спали, держали на коленях.
Мать ахнула и шагнула навстречу, но не зятю, а - стеклу! Настя уже высчитывала, сколько самогонки надо снести на станцию, чтобы на это стекло подкопить. А скопивши деньги, надо стекло найти, оно так просто в магазине не продается, только по базарам.
Толика они потом как следует разглядели. Вовсе он не старик, как крестная говорила. Молодой парень, высокий, худой, темноволосый. И страшный молчун. Не успели позавтракать, он взял топор и пошел с дедами на стройку. А когда летом приезжал, с утра до вечера косил. И все молчком и молчком, жаловалась мамка. А Настя не считала это изъяном:
– Ну и что ж, что Толик у нас не говоркуй! Тебе нужен такой, как Федька Кубел с Прилеп? Он даже женку заговорил до помрачения, а соседи от него прячутся. Мужик должен работать, а не разговаривать. Наша Любаша за двоих все скажет.
– А из себя как он, Насть?
– На погляд очень хорош!
– нахваливала крестная.
– И бабы все говорят в один голос: видный, видный у Любы мужик.
И мать успокоилась: зять молчал, но работал за двоих - чего еще желать. Только один раз, в самом начале, Толик ее огорчил. Понадобилось ему что-то, и он обратился к ней как к чужой: Александра Ивановна! Опомнившись, мать бросилась жаловаться Насте, а потом дочери: ее в жизни никто так не называл, а тут дождалась от родного зятя! Любаша ласково объяснила мужику, что нельзя обижать тещу, надо звать ее по-человечески - мамой. И Толик понял. Хороший зять, быстро к нему привыкли.