Чтение онлайн

— Да что вы, Валентина! — обрадовался Кирилл.

— Возьми, я ведь тебя как человека прошу, — умоляющим тоном настаивала хозяйка. Умоляющий тон, — впрочем, как и любой другой, — у Валентины получается так убедительно, что отказаться просто невозможно.

— Ну ладно… тогда возьму. Спасибо!

Мы проследили, чтобы Кирилл как следует завернул курицу в пакет, и проводили нашего сценариста до двери. Он ушёл.

Я взглянула на часы.

— Валентина, а ведь мне, пожалуй, тоже пора.

— Домой поедешь?

— Нет, в кафе. Я там и ночую сейчас: там Андерсен, с ним веселей. А дома у меня всё равно никого нет — папа с Васей в санатории…

—

А ты, Люба, осталась бы у меня ночевать. А? Куда ты, на ночь глядя, поедешь?

— Да я бы с удовольствием, Валентина! Да вот же Андерсен будет беспокоиться: я его не предупредила, а позвонить ему, как вы понимаете, нельзя.

— Понимаю… — вздохнула Валентина. — Ладно… Тогда просто посиди со мной ещё хоть часик. Посидишь? А я тебя потом подвезу до самого кафе.

Валентина с юности великолепно водит машину.

— Немного посижу, пожалуй. С удовольствием, — согласилась я.

— Ну вот и хорошо! — обрадовалась она. — А я тебе свою Комнату Воспоминаний покажу. Аух!

— А у вас есть Комната Воспоминаний?

— Есть. Пошли!

Комната Воспоминаний оказалась, по-видимому, бывшей детской: на окнах висели выцветшие синие занавески с изображениями Чебурашки и Шапокляк, Винни-Пуха, Пятачка… Старенький диван, судя по его размерам, тоже предназначался явно не для взрослых. Однако никаких признаков недавнего присутствия детей в комнате всё же не замечалось: вид у комнаты был совершенно нежилой. На полу — серый невзрачный ковёр, наподобие того, что лежал в гостиной, только меньшего размера. Низенький жёлтый секретер и небольшой одностворчатый шкафчик — вот, пожалуй, и вся мебель. На стене над секретером и шкафчиком — несколько чёрно-белых фотографий в скромных рамочках. И всё же эта маленькая комнатка совсем не показалась мне мрачной: было в ней что-то необъяснимо грустное.

Валентина властно указала на диван, — мы уселись, и я почувствовала, что сейчас мне придётся выслушать очень печальную историю.

— Это комната моего сына Серёжи, — сказала Валентина. — А вот он и сам на фотографиях…

Я встала с дивана и подошла поближе к портретам. Валентина встала у меня за спиной.

— Вот это Серёжа.

— Я не знала, что у вас есть дети.

— Двое: мальчик и девочка.

В моей душе затеплилась надежда, что история будет не такой уж и печальной: просто дети выросли, создали свои семьи и разъехались кто куда. Обычное, в общем, дело. Ну, может, не слишком часто навещают, редко пишут, — такое тоже, к сожалению, случается.

— А девочка? Валентина, я что-то не вижу на стене ни одной фотографии вашей дочки?!

— Да ведь моя Машенька умерла всего через неделю после рождения, — ответила Валентина. — Серёжа умер намного позже, ему тогда сорок лет было. Эх, Люба, жалею я только об одном: неправильно я его воспитывала! Он ведь так до сорока лет семью и не создал. Была у него, правда, подруга постоянная. Была. Так и не расписались. И детишек не создали. Сейчас бы, может, внуков нянчила. Нет, где там! — они бы сейчас уже взрослыми стали. Аух! А ведь красивый какой был, — посмотри, Люба! Видишь? — она кивком показала на портрет молодого человека в военной форме. — Правда же, красивый?

— Правда, — согласилась я.

— А дельный какой!.. Аух! Меня жалел — почти как мой покойный муж Александр… Что ты! — так дружно жили! Лётчиком был Серёжа, сынок-то мой. Лётчиком.

— Погиб? В одном из полётов, да? — с искренним

сочувствием спросила я.

— Нет, Люба, он от воспаления лёгких умер. Как-то захворал, — мы думали, что простуда обыкновенная… А у него уже процесс в лёгких шёл. А когда хватились, поздно было. Так и умер, бедный. Аух! Поговорить бы с ним хоть разок, в глаза бы ему посмотреть… У иных дети, Люба, хуже всякого наказания, а Серёжа мой… вот видишь как… — Голос её задрожал.

Я не знала, что сказать. Сочувствие переполняло меня, но я понимала, что Валентину мне утешить нечем.

— Скажите, а Серёжа ваш крещёный был?

— Конечно, а зачем ты спрашиваешь? Разве же это важно теперь?

— По-моему, важно. Подумайте: ведь вы можете за него поминальные записки подавать. Это вроде как посылочку ему отправить, — а он там радоваться будет…

— Ты что, Люба, — и в самом деле так думаешь? Или просто утешить меня задумала? — Валентина смотрела на меня с детской надеждой.

— Нет, не придумала. Я так думаю, я так верю.

— Что ж… — задумалась Валентина. — Тогда я попробую, пожалуй. Аух… А муж мой, Александр, вскоре после этого тоже умер, — после того как Серёжа от нас ушёл. Сердце не выдержало. Не перенёс.

— Это ваш муж, Валентина, да? — Я показала на одну из фотографий.

— Да. Это он. На заводе работал. Меня очень жалел. И вот, видишь Люба, какая нелепость: у меня, такой никудышной, самое крепкое из нас всех сердце оказалось. Живу, вот видишь… Кроликов развожу, стихи пишу… Живу.

Я снова не нашлась, что ответить. На душе стало тяжело. Мы некоторое время смотрели на фотографии и молчали. А потом, вместо того чтобы сказать что-нибудь сочувственное или хотя бы разумное, я произнесла нечто несуразное:

— Валентина, вы меня простите, пожалуйста, но я у вас на кухне прозрачную коробочку с пирожными случайно заметила… Я что-то давно таких пирожных в продаже не встречала. Где вы их покупаете, если не секрет?

Да, похоже, это был вираж ещё тот! — ведь Валентина могла подумать, что её печальная история совсем не тронула меня, или что я её и вовсе не слушала, а только поддакивала из приличия, мечтая лишь о пирожных… На самом деле, это было, конечно, не так: я всем сердцем сопереживала нашей поэтессе. А пирожные эти… сама не знаю, как они мне на ум пришли?!

Валентина внимательно посмотрела на меня, а потом обняла по-матерински и сказала:

— И правда, Люба, что-то прохладно стало! Пойдём-ка мы с тобой лучше пить горячий чай с пирожными!

В результате я этими пирожными объелась, потому что Валентина неожиданно села на своего любимого конька и начала меня кормить насильно. А если учесть её артистические способности, её красноречивые умоляющие жесты — отказаться не представлялось возможным. Съев две фруктовых корзиночки, один эклер и два буше, я решительно направилась к выходу. Валентина хотела подвезти меня на машине, как и обещала, но я отказалась: было ещё не очень поздно, солнце не зашло, и метро пока не закрыли. Я поблагодарила хозяйку за хороший вечер и начала прощаться.

— Люба! — вспомнила вдруг Валентина. — Я же тебе конкурсное стихотворение так и не показала! Сейчас принесу. Дома почитаешь, а то мне уже, честно говоря, и самой некогда — кролики в вольере совсем засиделись, пора бы их на волю выпустить. Пусть ушастые порезвятся, по дому побегают.

Валентина быстро вернулась в большую комнату и вскоре принесла оттуда листок с отпечатанным стихотворением. Я аккуратно сложила его в сумочку и уже направилась к выходу, как вдруг поэтесса снова хлопнула себя по лбу: